Шатров съездил к спрятанному в кустах дощанику и привез праздничные наряды для предстоящей встречи с оленеводами. Больше всех переживал Кирька, сам себя назначивший главным дирижером предстоящего концерта. Был бы ансамбль братьев Метелкиных в полном составе - первый приз наверняка достался бы геологам! А тут из кого склеишь музыкальный коллектив? Кинулся он к своей бруньке-балалайке, а та отсырела, гундосит, будто три месяца насморком болела. Гитара хрипела, как старый пропойца. Шатров заупрямился: не хочет цыганские пляски репетировать, он, мол, уже не цыган. Ксенофонт расхворался, ему и вовсе не до песен. Кирька от расстройства из себя выходил. «Во саду ли, в огороде» никто петь не соглашался, а «Бирюсинку» он не мог подобрать на своей бруньке. Но Кирька не собирался вешать голову. Греет сердце балалайке, лупит всей пятерней по струнам, подпевает: «Выйду, выйду я в рожь высокую»,- а у самого перед глазами все время стоит черноокая Катя Туркуланова. Отвел он в песне душу.
Уснули далеко за полночь, но встали с первыми признаками рассвета, быстро оседлали лошадей, подвязали вьюки. Ксенофонт и Наташа отправились верхом, парни зашагали вслед. Кыллахов, как и тогда, в устье Юргачана, ехал в лучшем своем костюме, при всех наградах. Путь им предстоял на перевал - все время в гору, но Кирька шел с балалайкой в руках, наяривал залихватские переборы и пускался чуть не в припляс. Сергей, выставив русую бороду, шагал широко и без устали, но и Шатров не отставал ни на шаг. Оба они молчали. Кирька догадывался почему, но сейчас его это абсолютно не интересовало: он радовался предстоящей встрече с Катей. А вокруг зеленела тайга, голубели склоны гор, чуть-чуть тронутые осенней позолотой.
Всю дорогу Кыллахов разучивал с Наташей якутскую скороговорку - чабыргах. Требовалось на одном дыхании с пулеметной скоростью произнести несколько десятков слов. Наташа оказалась способной ученицей, быстро запоминала слова, и под конец у них стал получаться довольно веселый диалог: сварливая жена выводит своего молчаливого мужа из терпения, и тот переходит на такую скороговорку, что бедная говорунья слово вставить не успевает.
- Если расскажешь чабыргах, тебя сразу за таежную девушку признают, как. своя будешь,- сказал старик. Он был доволен ученицей. Конечно, Наташа многие слова выговаривала неточно, но ведь это еще больше могло рассмешить.
- Мне самой интересно,- призналась Наташа.- Я запишу текст, студентам продемонстрирую.
- В стойбище есть столетняя бабушка Хачагай,-сказал Ксенофонт.- Она, однако, знает про Озеро Загадок…
Старик не договорил. Они уже выбирались на седловину. Слева круто дыбился в небо скалистый неприступный Туркулан в белой горностаевой шапке снегов. Справа тянулся длинный обрывистый отрог, идущий далеко-далеко на северо-запад. Но не они завладели вниманием Кыллахова. Он не сводил глаз с утеса, который поднимался гранитной пирамидой посредине перевала. Голый серый камень. Лишь на одном выступе виднелся кустик горной березки. Стиснув зубы, старик хмурил короткие широкие брови, тер воспаленные глаза. С того метельного морозного дня двадцатого года не бывал он здесь…
Наташу утес ничем не привлек. Она с интересом разглядывала маленькую палатку с приподнятым над землей пологом, а за ней целый палаточный городок. Ее поразил колыхавшийся над одной из палаток высоко на ветру красный флаг. Здесь, в царстве тайги и заоблачных гор, алое полотнище имело особый смысл.
Наташа ожидала увидеть кожаные или берестяные чумы, людей в меховой одежде. Но оленеводов возле палаток не оказалось, а все, что она замечала, удивляло ее все больше и больше. Блестящие металлические антенны над продолговатой палаткой, легкие синие столики и желтые стулья с металлическими ножками, какие можно встретить во всех городских кафе, здесь, на широкой горной поляне, казались необыкновенными. Бак, поднятый на четырех столбах, закрытых брезентом, судя по всему, служил душем. Большие поправки внесли люди в кочевую жизнь.
Маган нетерпеливо гарцевал, пятясь к палаткам, но Кыллахов повернул его к утесу. Вместе с ним Наташа объехала утес. Убедившись, что на коне не взобраться, Кыллахов развъючил его. Он достал из сумы ящичек, позвал Наташу и устало полез на утес. Они часто останавливались, отдыхали, пока наконец не взобрались на крохотную площадку. Почти на самом ее краю лежал розоватый громоздкий камень, напоминающий по форме сердце. Наташа решила, что он всегда лежал, но Ксенофонт понял сразу, что камень-сердце поставлен как памятник. Рядом с ним в каменной щели виднелась маленькая пушистая лиственница-двухлетка. Откуда берет она соки и как выстаивает в лютые морозы, когда лопаются даже гранитные скалы?..
- Здравствуй, Василий… Я пришел…- обратился Кыллахов к камню-памятнику.
