... Она была среднего роста, сухощава до крайности, нескладна фигурой. Она никогда не улыбалась весело, жизнерадостно, она никогда не сияла улыбкой. Она всегда казалась придавленной тяжко, придавленной фатально чем-то неподъемно тяжким извне, и сама ее сутулость была необычной, не в виде весьма распространенного среди людских фигур вопросительного знака, а в виде тупого геометрического угла, поставленного на один из концов вертикально, торчмя.
Сутулость ее казалась именно фатальной, неотъемлемой, словно явственной меткой, переданной в награду за какие-то неблаговидные делишки еще из Мира того предыдущего. Вдобавок и ее голос, скрипучий и низкий также казался придавленным тяжко, фатально, неотъемлемо.
-- Скрипучая жизнь твоя, дамочка! -- наверняка так и подмывало про себя воскликнуть человеку бывалому, взглянув хоть раз на Круглову.
В совокупности это также давило, угнетало, тянуло куда-то вниз с безысходностью. Известно взрослому люду, каково в нашей жизни приходится, когда такой вот крючок давленый поставлен судьбой наверху по служебной лестнице, что же тогда говорить о студенческой доле, когда в известном смысле зависимость почти полная.
Ведь даже когда просто решаешь задачу у доски, как колоссально значит один только взгляд наставника, светлый, приветливый взгляд! Как колоссально значит лишь настрой на благо, просто искренний позыв услышать хороший ответ. Легкий кивок, ободряющая улыбка, нужное слово с мельчайшим налетом подсказки -- как эликсир живительный, как мозговой ускоритель, как источник неисчерпаемый подлинного вдохновения.
Но Кругловой достаточно было невзлюбить.
За что?
Пожалуй, здесь всегда заключалась наибольшая загадка. Но ей достаточно было только невзлюбить, и тогда она только давила.
Вот ты и впрямь у доски, ты решаешь задачу. Задача совсем несложна, ты знаешь, уверен, и как тут сплошать?.. Твой ученический мелок скользит по гладкой поверхности аудиторной доски легко, уверенно, споро; время от времени ты с надеждой поглядываешь украдкой на пригнутый "крючок", ожидая лишь кивка, чуть заметной улыбки, согласного слова.
Но:
-- Са-а-вершенно неверно! -- восклицает нежданно она.
И тот час, как холодом, где-то внутри:
-- Как, н-ну и... где?
Обрывается где-то внутри, и ты теперь лихорадочно ищешь, вглядываешься пристально в ровные рядки математических формул. Ты лихорадочно ищешь, где?.. И где же она, та оплошность?
Та-ак, вроде... Вроде, полный порядок в основе. Может... а может просто механику вляпил, описка случайная?
Ты ищешь и дальше волнительно, однако теперь не спеша, с медлительной скрупулезностью перебирая каждый значок, каждую цифру. Ты опять не находишь, и теперь ты недоумеваешь еще более, и вся остальная аудитория вместе с тобой, другие ребята переглядываются и пожимают плечами... И лишь единственно давленный гнутый крючок, прислонившись нескладно к столу, взирает с торжествующей улыбкой, свинцово морщиня сухощавое личико, словно смакуя тем самым всеобщее недоумение.
-- Са-а-вершенно неверно! -- гвоздает безжалостно снова и снова.
Однако... однако.
В конце-то концов, где же ошибка?
Это теперь даже не просто интересно, это теперь интригует... И вот! -- наконец-то приходит время открыть этот ларчик.
-- Функцию как обозначили?
Ты называешь в ответ знакомую литеру греческого алфавита. Называешь по-прежнему в недоумении, мол, ну и что?.. И что такого, ну вот так. Пускай себе и так, и разве здесь принципы?
-- А надо вот так! -- грохочет всевластно, неоспоримо в ответ, и тотчас следует непостижимая отметка в журнал.
-- Соответствующие обозначения как таблицу умножения следует знать... Са-а-вершенно неверно!
5
С другой стороны
Из предыдущих картинок и характеристик, казалось бы, можно сделать однозначный вывод. Круглова Людмила Петровна есть человек "злой", причем близко к крайним в этом смысле проявлениям. Читая предыдущее в юном возрасте, мы наверняка так бы и определили. Но вот к достаточно зрелому возрасту постепенно приходишь, как порой непросто в этом мире с сиюминутными оценками, и то, что выглядит простым и однозначным, при стечении иных жизненных обстоятельств может вдруг обернуться совершенно противоположным
Когда-то был закадычный друг у отца Игната. Частенько наведывался в гости, как водится, заходил на огонек "по сто грамм", и просто перекинуться парочкой слов под соответствующее настроение.
Разумом тогда Игнату казалось, что нет в мире человека добрее Валерия Степаныча. Внешне тогда тот виделся низеньким, крепко сбитым здоровячком с будто раз и навсегда одетой на лицо добродушной улыбкой. Улыбка эта раз за разом расплывалась вширь да маслянистых, сузившихся в щелочки глаз, переходя то и дело в коротенький частый смешок.
