"Я виновата? -- слышалось ему неизменно в этих расспросах. -- Но в чем?"
В чем же она была виновата?
-- Скажи, Игнат.
-- Что тебе сказать?
-- О чем ты все думаешь?
-- Ни-о-чем! -- снова и снова отвечал он неприступно. -- Да тебе и без разницы.
Огромный чернильный купол мигал теперь изредка холодными отсветами зорь. "Что, дружок, финиш? -- читал с легкостью мысли, дразня. -- Завтра айда на танцы по новенькую?"
И вдруг пронзал пространство снова метеорной искристой стрелой, словно усмехаясь в полнеба. И назавтра снова был вечер, и снова непослушные легкие камешки крылато встечали знакомое окошко на самой окраине поселка.
6
Генка-Артист
Не сказать, что Генка-Артист был уж очень "красавец" -- с ударением на последнем слоге по Василию Макаровичу. Овал лица почти квадратный, нос рыхловатый, глаза белесые, блеклые, волосы прямые, жесткие. Блондин, впрочем, а блондины тогда были в большой моде.
И, все же, была в его весьма бойкой натуре та известная природная помесь безграничной уверенности в себе и некоей своеобразной шутовато-дурашливой обаятельности, что вкупе так часто манит, притягивает властно доверчивый женский пол.
И фигура. У него была аленделоновская фигура. Никак не мог понять Игнат, как с такой ладной фигурой Генка-Артист был бестолковым спортсменом. В футболе "матки" набирали его в команду последним, а на коньках он катался так, что смех один. Но хоккей в поселке был любимейшим видом спорта, школа даже за большие деньги закупила настоящую форму, ослепительно яркую, в спартаковских красно-белых тонах, и каждый мальчишка мечтал хоть раз выйти в ней за сборную. Хоккейные герои были героями и в глазах девчат, поэтому Генка-Артист, все-таки, ухитрился примазаться к сборной, пускай и в роли третьего запасного голкипера. На лед его, разумеется, так и не выпустили, зато теперь он имел полное право рисовать артистически "их" победные ледовые достижения.
Но Артистом его прозвали не за это.
-- Генка, ты у нас вылитый Чубин... Артист! -- первым так сказал Витька.
И это была правда.
Кто теперь помнит Олега Чубина?
Лет тридцать назад он уехал за кордон и словно растворился там. За эти годы Игнат видел его лишь один раз в двухминутном эпизодике какого-то голливудского фильма, тотчас забытого. Но вот тогда, после выхода на экраны страны знаменитого "Таинственного всадника", его имя в Союзе гремело.
В выпускных классах многие девчата делили обычную общую тетрадку на отдельные, ярко озаглавленные страницы с различными жизненно важными вопросами, как то: "Что такое любовь?", "Что такое счастье?", "Твоя любимая книга?" Затем отдавали друзьям и знакомым на руки для ответов. Читая с любопытством некоторые, Игнат зачастую дивился их исключительной оригинальности. Так, например, один утверждал, что любовь есть "хождение двух дураков по асфальту нашего города", а другой называл танцы всего лишь "печальной необходимостью". В этих традиционных девичьих тетрадках обязательно присутствовал и такой вопрос: "Кто твой любимый артист?" -- и самое, самое удивительное для Игната было здесь. Все девчата до единой называли только одно-единственное имя Олег Чубин.
Была ли тут внешность?
Вряд ли только это, ведь каждая из девчат наверняка бы назвала более симпатичного. И как артиста его очень скоро позабыли в стране. Однако, по-видимому, было в его личности одно из явственных проявлений той необъяснимой загадочной силы, что так магически давит на людскую породу, заставляет слепо слушать, восхищаться, выбирать...
Артист-Генка смастерил из небольшого фото артиста Чубина круглый, величиной с пятак цветной значок, и всегда красовался с ним, когда шел на танцы или свидание. У каждого из нас имеется Свыше пускай и не броский, но некий особый талант; был такой талант и у Генки -- красоваться. Как это ему удавалось, он никогда не рассказывал, да и вряд ли бы смог: это было именно то природное, что дается нам изначально, дается неизвестно за что, почему, и за какие заслуги.
Так, например, Игнат неизменно тюленькался долгое время, пока обвыкался с обновкой -- Генка же в новом обличье блистал. Любая самая простенькая одежка всегда смотрелась на нем так, что непременно казалось: нарядись в нее ты, и будешь выглядеть точно также эффектно. И он сам это видел и знал, он всегда любовался собой, наблюдая успех; и успех вдохновлял, и успех нарастал по накату.
Модник он был наипервейший. Прическа не иначе, как последний крик планетных веяний: "ветерок", "ежик", "а ля хиппи"... Аналогично и шмотки, все! -- поселковые парни ему подражали, благодаря чему мода никогда не запаздывала в поселок. А однажды вот какой анекдот получился.
В то время среди мужской половины земного шара были в моде брюки-клеш от колен, вроде матросских, с широким на три пуговицы поясом и прямыми карманами спереди. Чем шире клеш, тем "хипповее", но:
-- Двадцать два на двадцать семь, больше не выйдет! -- говорил сочувственно миниатюрный шустрый мужчинка, закройщик в поселковом швейном ателье.
