Поселок их небольшой, компактный. За часок-два можно обойти вкруговую. И древний, ему уже под тысячу.
Но здесь в центре все на современный лад, просторная асфальтированная площадь. Повсюду, где только приметное место, плакаты и лозунги с одними и теми же словами, перекрученными звонко в различном порядке: "Ленин--партия, коммунизм--светлый путь, советский народ--ударный труд...". Казалось, они тут были всегда и будут впредь, навечно застыли их призывные строгие литеры на кумачовых гигантских полотнищах.
Посреди площади разбито два скверика, один напротив другого. В том, что побольше, бронзовый Ленин на высоком каменном постаменте с призывно выкинутой вперед рукой. В том, что поменьше, некогда точно также монументально возвышался над округой еще один культовый вождь. Тогда его священным именем еще чаще и звонче пестрели плакатные лозунги, тогда представлялось незыблемым, что и он божественным сакральным идолом застыл здесь навсегда. Как грянула вдруг нежданно "эпоха разоблачения", и тот же самый танкист, что с его грозным именем поднимался бесстрашно в атаку и провожал со слезой в вечный путь -- тот же самый танкист могучим бульдозером в темную ночь сорвал по приказу его с постамента, грохоча в пыли, проволок по дорожной брусчатке и тяжко плеснул в речную глубь с отвесного берега.
Один бронзовый Ильич пережил благополучно пока что все "эпохи". И теперь возвышается он непоколебимо над поселком -- одна рука призывно выброшена в сторону известного магазина.
-- Сам Ильич и тот нам верный путь указывает! -- посмеиваются частенько местные выпивохи.
Если сойти с центральной площади сотню шагов к Неману, то будет маленький дощатый кинотеатр. Еще дальше за ним Игнатова хата, густо обвитая глянцевой зеленью виноградного листа. Как и большинство здесь, она обычная бревенчатая, с небольшой дощатой верандой. Рядом цветник, огород, садик на два десятка плодовых деревьев, хозяйственные пристройки. Далее невысокий рубленый заборчик, а за ним по обе стороны Немана до леса неоглядные заливные луга.
Большинство в поселке "гаварыла" на обычной для белорусской деревни т.н. "тросянке". Можно было услышать чисто белорусские слова, немного польских, но чаще всего русские слова на белорусский лад: "хватить", "видзев", "прывет"... Так говорили люди пожилые, семейные, минувшие "кавалерский" возраст, так говорили и совсем юные посельчане, которые до этого возраста еще не доросли. Как-то летом поехал Витька в пионерский лагерь, где было полно городских -- когда же вернулся, то сыпал сплошь чисто по-русски.
--- Нешта ты, хлопец, савсем другим голоском запел! -- долго еще потом дразнили его малолетки-приятели.
Но вот шло время, и подходила по жизни черта, за которой были совершенно иные реалии, изменявшие прежнее резким скачком вплоть до противоположности. И вот за этой чертой каждый из поселковых ребят уже не только не прятал своих, еще недавно стыдливых симпатий, а, наоборот, изо всех сил старался приобрести славу молодцеватого удачливого кавалера. Точно такая же поразительная метаморфоза происходила неизменно и в лексиконе. Теперь каждый юный посельчанин не только модной прической, "фирмовым прикидом", но и подчеркнуто русским словечком старался даже переплюнуть городских.
Вот только Юлька могла вдруг сказануть такое словечко, какого Игнат вообще никогда не слышал в родном поселке, ведь до своего недавнего переезда она жила в крохотной деревушке в десяток хат, что по минской дороге. Рассказывает он, например, что-нибудь увлекательное, с мудрено закрученным сюжетом, она только слушает внимательно, потом вдруг приостановится, стрельнет проницательно в лицо глазками, да как сказанет:
-- Ты гэдыки интярэсны!
Наверное, он бы от души рассмеялся, если бы услышал что-нибудь подобное от другой девчонки, но вот когда говорила она, голоском мелодичным и скорым, тогда она казалась ему еще более привлекательной.
-- Ты расскажи, из какой глухомани приехала? -- все же, иногда спрашивал он под хорошее настроение.
-- Ты уже... гарядской! -- в ответ кривила она насмешливо свои пухленькие розовые губки.
Только вот что в момент вспоминалось. Он, ее бывший, однажды рассказывал:
"На днях вечерком гуляем в парке, она смотрит-смотрит не понятно так, как будто в первый раз и увидела. Потом как сказанет:
-- Генка, яки ты пригожий!"
Рассказывая об этом, Генка-Артист весь сиял и светился, а Игнат, тогда с ней незнакомый, слушал с обычным, не совсем доверчивым безразличием. Он ведь и сам частенько не скрывал от приятелей свои амурные похождения, как то, что бывало в действительности, так и то, что лишь в его богатых фантазиях. Зато теперь! -- как легко, как явственно было представить ее лицо, голос, интонацию в эти самые мгновения.
Знакомая жгучая волна подступала вновь, вскипала, захлестывала игольчатой пеной, грозила могучим цунами обратить благодатный оазис в постылую мертвую пустыню. Чернея лицом, он хмурил брови -- она, приметив это, начинала допытываться:
-- О чем ты все думаешь?
-- Ни о чем.
-- Я же вижу.
-- Ни о чем!
