И совсем не важно теперь, кто и какого был "сорта". Триумф в одно мгновенье выровнял их всех без разбора: и Пашку, вчерашнего школьного отличника, сына Аксюты-директора, и Витьку-оболтуса, сына Бутовца Петрухи, молодчаги на Пьяном. И теперь уже ты с изумлением вдруг почувствуешь себя среди них второсортным, отделенным конкретно тем самым заветным барьером. И кто они теперь, и чем они теперь живут, снова представится тебе таким заманчивым и таким бесконечно желанным.
Эмоции явно переполняли их, счастливых победителей. И они частенько всей дружной компанией забегали "туда", в тот самый знаменитый подвальчик.
Витька также.
И именно это обстоятельство теперь так тревожило и беспокоило Игната.
* * *
Триумф... и начало конца.
Что ж, проза жизни, наверное.
5
Дамоклов меч
Мысли и думы о поступлении, которые и прежде не давали покоя, нависли дамокловым мечом сразу же с первых дней выпускной осени. Неотлучно витали они днем и ночью, в школе и дома, присутствовали незримо даже во время субботних свиданий, даже во время их самых эмоциональных "молчаливых пауз". А если подчас и удавалось забыться коротко, то возникали внезапно вновь, пронзая колюче молниеносным импульсом и переходя постепенно в тревожное, тягучее: "Что, что оно там впереди? Как оно повернется тогда, недалеким уже следующим летом?"
Теперь Игнату часто вспоминались витькины абитуриентские мытарства, но ведь это было другое. В представлении Игната это было совершенно другое.
-- Бутовца Петрухи династия! -- говорили так про его друга совсем недавно в поселке. -- Заждалась его бочка на Пьяном.
Никто не думал и не верил, что тот поступит. А вот оказаться в пролете ему Горанскому, круглому отличнику с первого класса, победителю всевозможных школьных олимпиад. от кого многие в поселке ожидали в будущем чего-то "такого"... Это означало такой конфуз, такое сокрушительное фиаско, что хоть ты потом и впрямь не показывайся на глаза людям.
Вступительные экзамены представлялись теперь Игнату не иначе как лотереей с одним-единственным шансом: в случае неудачи он предстоящей весной подпадал неизбежно под очередной армейский призыв.
Армия.
Вообще-то, он считал огромным счастьем появиться на свет представителем сильной половины человечества, но теперь иногда ловил себя на нелепейшей мысли, что даже завидует втайне своим одноклассницам. Им-то что, в армию не идти, не поступит сейчас -- за год так подготовиться можно!
Два армейских года представлялись ему чем-то мучительным и даже страшным. И отнюдь не пугали строгий режим, осенняя слякоть, зимние трескучие морозы, а в беговых кроссах, гимнастике, штанге он, чемпион района, мог запросто и многим "дембелям" дать фору. Здесь было совершенно иное. Здесь было то, о чем постоянно рассказывали в поселке многие бывшие солдаты.
На два долгих года исчезали они внезапно, и, когда о них уже успевали позабыть все, кроме родных и друзей, точно также внезапно снова появлялись в поселке, возмужалые, обветренные смугло, коротко подстриженные. И еще долго потом, только выйди на центральную площадь, и ты обязательно увидишь кого-нибудь из них в армейской пилотке, в гимнастерке-хаки под ремнем, в толпе старых и новых знакомых. Подойди поближе, и ты узнаешь много о службе:
"Первых полгода в армии ты ноль, салага. Дед для тебя Бог, царь и начальник. Не умеешь--научим, не хочешь--заставим. У нас, например, в ротах молодых так учили.
На костях поставят:
-- Луну видишь?
-- ...?!
-- Гавкай!
-- Как так?
-- Как собака, так как! Знаешь?
Будущие "салаги", воспитанные с непоколебимой верой в справедливость того, что окружает в эпоху развитого социализма, с холодком в душе осмысливали услышанное.
-- А если...нет? -- спрашивал, наконец, кто-нибудь несмело. -- Н-не будешь?
-- Х-ха, отметелят раз пряжками, еще и в самую масть постараешься!
-- И-и... н-никому? Никому не скажешь?
-- Кому-у? Папка-мамка далёко.
-- А-а... офицер?
-- Х-ха, офицер! И когда ты его увидишь, того офицера? Раз в неделю, положим, а дед на казарме и ночью под боком. Да что и ему, твоему офицеру? -- шито-крыто во взводе, наверх не шуршит, вот тогда и показатели, и чин на погонах... На дедах, пацаны, сейчас вся дисциплина в армии держится.
Был у нас, правда, один такой умник. Подал рапорт.
-- И что?
-- Миномет на него свалился, и с концами. А дед свою губу отсидел и на дембель.
Выдержав небольшую паузу, с легкой усмешкой все и навсегда пережившего, наблюдал очередной рассказчик очевидный психологический эффект на притихших, растерянных лицах будущих "салаг".
-- Полгода! С полгода, хотя бы, пацаны, надо фигу в кармане держать. А потом... потом уже проще. Как по накату пошло, масло съел с утра -- день, глядишь, и минул! -- продолжал он далее уже как бы и утешительно.
И, опять же, словно в утешение с улыбочкой мог поведать и свои собственные кое-какие воспитательные придумки в долгожданном всевластном дедовском статусе:
"К нам раз во взвод одного после отсрочек прислали. Двадцать семь уже дяде, семья на гражданке, щеки синие. А нам по фиг, нам все равно салага.
Как подъем:
