Пацану также лет семь, не более, и ему также едва ли понятно это мудреное слово. Это мудреное «взрослое» слово, показавшееся почему-то вдруг примечательным настолько, что его теперь вот так и нужно выкрикивать в полный голос высоким фальцетом, выкрикивать без конца, раз за разом, враспев. Может быть, это слово просто послышалось в отголосках случайных и легло на язык как припев, легло на язык вместо песенки в ликующий солнечный день… В ликующий солнечный день у волшебной реки, когда юн и всего лишь от этого счастлив, когда каждая клеточка тела звенит и упруго ликует… Когда просто, просто хочется петь от души — да и мало ли мы в детстве кричим потому, что услышали вдруг, и почему-то легло на язык как случайный далекий напев, как случайная звонкая песенка…
Впрочем, дело здесь вовсе не в этом, а именно в слове «профессор».
Тогда, тогда…
Тогда, когда грезилось сказочно о неизвестном, непознанном, дальнем слово это пахнуло внезапно тоской и рутиной, пахнуло очками толстыми, мутными, стенами канцелярскими, душными, седой бородой старческой, поздней осенью, слово это прозвучало тогда чем-то вроде бухгалтера. Так оно прозвучало тогда, но и сейчас, спустя многие годы, когда прояснились ранжиры теперешние, и слово «профессор» вдруг взошло на вершины престижей тогдашних — точно так и сейчас «рядовой профессор» вот этот представился снова в тоскливом и душном ряду, в ряду черновом и рутинном… Как рядовой инженер, рядовой космонавт, рядовой первооткрыватель очередной инфузории.
Стоит ли, стоит ли жить на мечтах о рутине? — вопрос этот вновь представал стержневым, как и прежде, представал всеохватным, первичным, всегдашним, исконно питающим силы, надежды и позывы.
И ответ — ответ был однозначен по-прежнему.
Рядовым и обычным? — нет, нет, никогда, это вне его жизненных линий. Такая жизнеоснова давила, душила петлей и сейчас, но он жил, а если он жил — то, значит, и верил. А если верил, то должен бороться.
Бороться, бороться, несмотря ни на какие нынешние «соотношения». Да и суть разве в них, в этих цифрах зубрежных и разве в них разглядишь креативы? Ведь, в конце концов, и Эйнштейн был вовсе не вундеркиндом в учебе, скорей наоборот, и факт сей известен. Но он стал Эйнштейном великим, он увидел громадину тайную первым и смог разъяснить, а всезнайки и умницы, бывшие рядом — остались. Остались всего в «рядовых», но только! — но только не в том же ряду.
Наука подлинная, захватывающая дух, неудержимых мыслей полеты — вот, вот его главная линия жизни. И это вернется, придет, станет вновь на кону непременно. А пока нужно, нужно жить, а значит бороться и верить.
Сейчас нужно зацепиться за студенческую скамью, держаться изо всех сил, держаться, пока есть хоть малейшая возможность. Держаться, держаться, пока не истрачена последняя, пускай самая призрачная попытка.
Пять лет впереди, время серьезное. Это время в друзьях, и укажет подходы.
Быть искренним с Лебединским Андреем было легко и вполне безопасно. Ведь с иным «товарищем» порой побеседуешь вот так вот искренне, душу настежь раскроешь в распашку — вроде с глазу в глаз на полнейшем серьезе к тебе, с пониманием, а назавтра… Гуляет назавтра твоя «распашка» на публике, гуляет в подробностях самых пикантных да еще с и комментариями соответствующими. А публика она и есть на то публика, что народ там обычный в основе своей, то есть, как правило, без этой самой, «сформировавшейся интеллигентности».
Тот разговор искренний так и остался навсегда лишь для двоих сокровенным, иначе вот бы смешков и зубоскальства случилось среди рационалистов школьных бывших, а нынче точно таких же сачков и двоечников:
— Гляди ты, разгильдос махровый, кандидат на вылет первейший, а туда же! В эйнштейны с дираками…
Фамилия звучная «Дирак», но во множественном числе произносилось бы, конечно, с ударением на третьем слоге, то есть почти как другое знаменитое слово, но с заменой единственной буквы.
Смеху-то, безусловно, случилось бы предостаточно среди рационалистов школьных бывших, да вот только смеху не больно веселого. Проза житейская и самая жуткая нахлынула в раз, нахлынула бесцеремонно, с разбегу и еще на волне эйфории недавней победы, захлестнула безжалостно вновь суровым непредсказуемым будущим. И не только будущим скорым, ближайшим в виде зачета наиболее грозной из представителей свирепой троицы, не только в виде кошмара математического в первую же зимнюю сессию, но и будущим куда более отдаленным.
Сейчас ведь задача ближайшая, первостепенная какой виделась?
