Но… но Кругловой было достаточно просто невзлюбить. Ей было вполне достаточно просто невзлюбить — за что? Пожалуй, здесь всегда заключалась наибольшая загадка. Но ей достаточно было лишь невзлюбить, и тогда она только давила.
Вот ты и впрямь у доски. Ты решаешь задачу, задачу несложную. Зна-ешь, уверен — и как, как тут сплошать? — твой мелок ученический скользит по гладкой поверхности аудиторной доски легко, уверенно, споро. Время от времени ты с надеждой (ну, уж тут-то ни к чему не прицепишься!) взглядываешь украдкой на унылую пригнутую фигуру, ожидая лишь кивка чуть заметного, той самой улыбки живительной, доброго слова…
Но:
— Са-а-вершенно неверно! — восклицает нежданно скрипучий придавленный крючок.
И тот час же холодом где-то внутри:
— Ну и ну… и как же так?
Обрывается тот час холодом где-то там внутри, и ты теперь ищешь, вглядываешься пристально в ровные рядки математических формул, ты лихорадочно ищешь… Где? где, где же она, та оплошность?… вроде… вроде, полный порядок в основе. Хотя… может, просто механику вляпил, описку случайную? — ты ищешь далее, теперь не спеша, с медлительной скрупулезностью перебирая каждый значок, каждую цифру. Теперь ты недоумеваешь еще более и вся остальная аудитория вместе с тобой, другие ребята переглядываются и пожимают плечами… И только один придавленный гнутый крючок, прислонившись нескладно к столу, взирает с торжествующей свинцовой улыбкой, свинцово морщиня сухощавое впалое личико, словно смакуя тем самым всеобщее недоумение с презрительной усмешкой всевластия.
— Са-а-вершенно неверно! — гвоздит безжалостно снова.
Однако… в конце-то концов, где же ошибка? Это уже не просто интересно, это даже интригующе… И вот приходит! — приходит, наконец, время приоткрыть таинственный ларчик.
— Функцию как обозначили?
Ты называешь, называешь в ответ знакомую литеру греческого алфавита. Ты называешь растерянно, по-прежнему в недоумении. Мол, ну вот так… пускай себе и так, и разве здесь принципы?
— А надо…! — ставится в ответ решительно печать бесспорнейшей истины.
И тот час следом отметка непостижимая в журнал.
— Обозначения соответствующие как таблицу умножения следует знать. Са-а-вершенно неверно!
Из предыдущего отрывка, да и характеристик прежних, казалось бы, можно сделать однозначный вывод: Круглова Галина Петровна есть человек «злой». Причем «злой» близко к крайним в этом смысле проявлениям. Читая предыдущее в детском и даже юношеском возрасте, мы наверняка так бы и определили.
Но вот к возрасту достаточно зрелому постепенно приходишь, как, порой, непросто в этом мире с оценками скорыми, и то, что выглядит простым и однозначным, при стечении иных жизненных обстоятельств, может вдруг обернуться противоречивым и даже совершенно противоположным.
Когда-то был друг закадычный у отца Игната. Частенько наведывался в гости, как это и водится среди друзей, заходил на огонек домашний «по сто грамм» и просто перекинуться парочкой слов под одинокое настроение. Разумом тогда Игнату казалось, что нет в мире человека добрее Валерия Степаныча. Внешне тогда он виделся низеньким, крепко сбитым, круглолицым здоровячком с будто раз и навсегда одетой на лицо добродушной улыбкой, широкой до расплывшихся в щелочки, маслянистых крохотных глаз, переходящей то и дело, словно в порядке своеобразного аккомпанемента в коротенький частый смешок.
Вне разума Игната никогда чисто по-детски не «тянуло» к этому человеку. Да тот никогда и не заговаривал с ним, как частенько говорят с детьми просто любящие детей взрослые. Несмотря на улыбку всегдашнюю, чисто интуитивно, душой Игнат всегда ощущал непреодолимую дистанцию, но, тем не менее, разумом ему тогда казалось, что в мире нет человека добрее Валерия Степаныча.
Какое семейство без ссоры? Случалось такое и у отца с матерью. Переживая, может быть, еще больнее, Игнат тогда даже завидовал сыну этого человека, своему ровеснику. Игнату казалось, что в семействе человека с такой всегдашней добродушной улыбкой раздоры просто невозможны.
Но вот случилась одна из бесчисленных по жизни классических вариаций на тему двух гоголевских «иванов». Аналогично повздорив по мелочи, прежние друзья закадычные разошлись и разошлись навсегда. Больше Игнат никогда не видел дома среди гостей Валерия Степаныча. Дома среди гостей больше никогда не видел, однако тот был школьным учителем, и, начиная с восьмого, преподавал у них в классе. Теперь Игнат снова наблюдал этого человека, наблюдал на уроках почти ежедневно, но теперь даже представить невозможно было, что это тот самый Валерий Степаныч, тот самый, в расплывчатых маслянистых глазках, круглолицый добрячок с всегдашней радушной улыбкой.
Впрочем, мы уже упоминали ранее несколько раз по сюжетной необходимости этого человека. По сюжетной необходимости напомним в двух словах и сейчас: «невысокий он был, коренастый, морщинистый, весь всегда словно наэлектризованный…», — да, да, школьное прозвище у учителя Валерия Степаныча было «Дикий».
