— Ну, теперь беги! — сказала она напоследок легким голосом, словно в напутствие человеку родному и близкому. — Не откладывай.
И он побежал… нет! — он полетел как на крыльях домой в свою маленькую общежитскую комнатку. Ведь напоследок он услышал в напутствие несколько слов легким голосом, и это теперь были его крылья, те невесомые светлые крылья надежды, что возносили легко и послушно над прежним, неодолимым, гнетущим. И это прежнее, неодолимое теперь казалось ясным, понятным и даже увлекательным.
И он открыл учебник, открыл тетрадку, не дожидаясь вечера. Он впервые после школы взялся за домашнее задание вот так самозабвенно, всерьез, взялся как некогда, когда приступал в школе к решению до невозможности трудной задачи. Он просидел как некогда за полночь, просидел до синевы, разноцветной истомы в глазах, переворошив целый ворох пособий, чужих конспектов, «разрисовав вперемешку тетради чередами изорванных формул…» Он просидел далеко за полночь, но назавтра шел на занятия бодро и скоро, не сомневаясь нимало в дальнейшем. Ведь теперь на руках у него было главное, теперь на руках у него было то вдохновляющее светлое чувство, что они теперь заодно.
Но.
Но всего через час, через часик всего снова гремело топорным обухом студеное «вы», обрывая внутри, повергая в растерянность беспомощную, страх, снова при малейшей запиночке прежний давленный гнутый крючок, вздернув вверх всевластно тощий длинный палец, уничижительно гваздал:
— Са-а-вершенно неверно!.. Са-а-вершенно неверно!
Он, именно Игнат Горанский оказался очередным избранником в злополучной тринадцатой группе образца 1976-года.
И поделом, пришло время по полной ответить за старое. Исток мы знаем, а вот вам и исход. Вот вам и в данном случае случайность как «понятая» необходимость.
Он, именно Игнат Горанский был избран из немалого числа ничуть не лучших. Он именно, но ведь на лбу-то у него это написано не было. Опасались многие сачки и двоечники, и, предупреждая ужасный финал, решались на аналогичный доверительный разговор.
— Какая женщина! — даже восклицал впоследствии Серега Гончар под впечатлением. — Вот ты, ты… честно скажи, вот ты бы подумал?
И, не дожидаясь ответа, тот час добавлял совсем иным тоном, качнув головой и разведя руки, словно в завершение:
— А назавтра…
Сессии экзаменационной в институтах предшествует зачетная, и прошла она для студента Игната Горанского на удивление легко, если бы не исключение единственное. Круглова зачет ему так и не поставила.
Всего зачетных предметов было шесть. Кроме математики высшей из остальных пяти небольшие проблемы возникли только с первым. Наука электротехника по своей сложности хоть не из заоблачных, но наука весьма громоздкая, требующая освоиться, руку хорошенько набить в навыках. Теории мутной было начитано немало лекций, однако она и не потребовалась, поскольку на зачете было достаточно решить только две задачи.
И вот тут Борька помог! — Борька, тот самый очкарик прилежный, обязательный. Парнишка, по койке сосед, один из трех в их маленькой комнатке. К электронике этот приятель еще со школы тянулся, подсекал основательно, и всего за парочку дней так настропалил в алгоритмах решений, что даже и никаких пересдач не потребовалось.
— Гляди-ты, сачок! — дивились, как один братишки-оболтусы, встречая в коридоре, когда Игнат с победной улыбкой прямо вылетел из аудитории. — Сачок-ударник, считали, а муть такую и с первого разу.
Помимо самого факта удачи это ведь была еще и первая! — первая трудовая запись в зачетную книжку. Также факт знаменательный, и без проблем никаких на проходе, в то время как многим дружкам потом еще как побегать пришлось, и совсем не по разику. Такая легкость нежданная прямо с дебюта весьма вдохновила: «Эге, может, и вправду не так страшен сей черт!» — снова думалось на победном дыхании, но… но.
Круглова.
Зачет она так и не поставила. Не поставила только ему. Одному на всю группу, единственному, хоть и помучив прочих, ничуть не лучших, помучив в той или иной степени. Но и Серега Гончар и все прочие, и, внимание! — даже Павлуша Сальников, фанат оперный, но «анекдот ходячий математический» получили, в конце концов, заветную роспись в зачетку.
Цель была ею поставлена, цель очевидная. Цель аналогичная неизменно присутствовала каждый год и много лет, потому опыт чувствовался, знание дела. Сдавай, положим, Игнат всего три раза, как это прописано в положении, то наверняка обошлось бы в итоге куда проще с точки зрения количества затраченных нервных клеток, но вначале она позволяла попытки без зачетной ведомости. Вроде и послабление существенное, однако, в результате безнадега гнетущая растянулась, считай, вдвое длиннее, потому как всего вышло вдвое больше попыток и потрясений мучительных, стрессовых соответственно.
