Егор Сергеич оторвался от своих бумаг окончательно. Теперь он глядел пристально, с легким прищуром, словно взирая в самую глубь.
— Вы… вы себя очень грубо вели.
Он произнес эти слова очень спокойно, подбирая слова, но взглянув еще пристальней.
— Она меня уже…
Игнат отвечал коротко, как выдохнул из самой души. Он не завершил, не отыскав нужного слова, но внешне выговорил с прежним безразличием, с прежней безграничной усталостью.
Старый полковник смотрел на него пристально. Он мог, он был должен сейчас просто подготовить приказ, но этот битый мужик с чем-то детским в лице много пожил и многое знал. Он услышал очень мало слов, но он увидел в глазах и прочитал. Он пожил немало, и он умел читать.
И он принял решение.
— Зачет можете попытаться сдать вашему лектору, — сказал он. — На экзамене… у лектора есть такое право.
Там, внизу, в этой темной мрачной как склеп аудитории, наконец-то обрушилось. Обрушилось, наконец, то, что нависало так тягостно, неотступно, вживую резало долгие месяцы.
— Теперь вас должны отчислить, — нарочито печальным и немного торжественным голосом объявила Круглова.
И тот час нахлынуло адовым, повергнув мгновенно в опустошительный, тягостный шок. Постыдное возвращение в родной поселок, возвращение спустя! — спустя лишь полгода после долгожданной победы, лица родителей, смешки и сплетни исподтишка… Это нахлынуло в мгновение адовым, опустошило, зомбировало.
Долгие минуты он поднимался медлительно наверх, ватными, словно чужими ногами едва ступая по ступенчатой лестнице, ступая выше и выше… Но чем выше он поднимался, тем становилось светлее, воздушнее, солнечнее.
И свет, и солнце подарили новую надежду.
Дома в маленькой комнатке никого не было. У Мишки, третьекурсника рыжего сессия закончилась, и он уехал на каникулы. Борька, как и обычно допоздна готовился к последнему экзамену в университетской библиотеке. Игнат в одиночестве присел привычно на свою железную панцирную койку. Снова достал листки с решениями последних двух задач.
За что?
За что такой крест, диагональный красный? В который раз это даже ин-триговало, в который раз была полная уверенность, что какого-то заметного серьеза он допустить просто не мог.
В первой задаче он отыскал довольно скоро. И это действительно была никакая не ошибка, а механическая оплошность, которая, однако, привела в итоге к неправильному ответу. Но вот вторая задача! — вторая задача была решена верно, пускай и с исправлениями путаными, но решена она была верно и без малейших неточностей. Игнат проверял и проверял раз за разом, но это было именно так. Кроме того, теперь эта задача казалась ему очень знакомой, ведь за последние месяцы он перерешал их уйму бессчетную из всевозможных учебников и пособий.
Где-то, где-то… где-то он ее видел.
Игнат принялся лихорадочно ворошить пособия и… действительно! Действительно вскоре обнаружил в одном из них именно эту задачу. С замиранием сердца открыл он ответы…
— Да… твою мать! — вырвался разом нутряной звериный крик.
И тот час же, точь-в-точь в миг этот самый, как по команде распахнулась настежь входная дверь, и целая делегация сплошь из мужчин представительных, возрастных, в строгих костюмах и галстуках во главе с комендантом общежития мгновенно наполнила его крохотную комнатку. Заступив лишь несколько шагов за порог, передние выдвинулись почти на середину, ошарашено взглядывая на обезумевшего одинокого крикуна:
— Что происходит?!. Мо… молодой человек, с ума вы сошли?
«Это что еще?!… кто?… откуда?» — сидя на кровати, снизу вверх, точно также ошарашено взглядывал и тот.
А было «это»…
Было это всего лишь очередной плановой проверкой из ректората, приход которой в их самую обычную на этаже рядовую комнатку по какой-то дикой нелепой случайности совпал с его душераздирающим матерным воплем.
— Все общежитие на уши, как так кричать? — приступил комендант, мужиковатый высокий малый из студентов постарше. — Фамилия?… факультет, курс, группа?… ваш пропуск, пожалуйста!
Но Игнат уже полностью пришел в себя, и он тот час ринулся в бой. Под впечатлением того, что увидел в задачнике, он заговорил в ответ убежденно, почти яростно, выплескивая разом море, океаны энергии. Теперь его состояние было сродни аффекту, когда от былого безразличия не осталось и следа; теперь! — теперь на его стороне был праведный гнев, и это теперь был его козырь. Козырь весомейший, обозначенный красным на белой бумаге, а значит именно тот козырь, который возможно вполне конкретно предъявить.
Он говорил о Кругловой, тыча всем сразу и каждому по отдельности исписанные листки, тыча перечеркнутую красным задачу. Показывал точно такую же задачу в учебнике, отворачивал тут же ответ, тыча пальцем в значки и цифры книжные, совпадающие с абсолютной точностью со значками и цифрами перечеркнутыми. Он говорил так несуразно, неразборчиво, сбивчиво, что совершенно невозможно было толком понять, но эти взрослые ученые мужики со степенями научными его поняли.
Они поняли главное.
