В движении вечном полностью

То, что говорили о коммунизме в школе, то, что писалось о нем в книгах было красиво и величественно, Красиво и Величественно, как сама Правда.

Его вера была ясным откликом юной, чистым листом выброшенной в «незнакомый лес», настежь открытой души на простые и понятные идеалы и лозунги. Его вера была естественным прямым следствием особой черты, той главной особой черты, что появилась у человека именно тогда, когда он стал человеком.

Красота и Величественность подчас так завораживают сладостно, что даже и вспоминать не захочешь, что кроме добрых и светлых у человека есть еще и совершенно иные особые черты. Красота и Величественность уносят подчас беззаветно, обманчиво в гипнотический радужный транс, когда даже и вспоминать неуместно в душевных порывах прекрасных про каких-то там, к примеру, «свиней», хоть они и тут же рядом… Рядышком так, что и ближе нельзя, в своем собственном хлеву самых разных мастей и размеров.

Мог ли Игнат хоть чуть-чуть сомневаться тогда?

Тогда в своем детстве, «в лесу незнакомом, в оглядке растерянной»?

Он ведь если и верил когда-нибудь вот так, по-настоящему и без всяких сомнений, то только тогда, в своем детстве… И потому, наверное, теперь коммунистическая теория кажется ему в чем-то по-настоящему «детской», а гениальные создатели ее надежно отгороженными тишиной своих кабинетов от всех непредсказуемых взбалмошно, суетных противоречий реальной человеческой натуры.

А где-то далеко-далеко за непроницаемым «железным занавесом», словно на другой планете еще существовал совершенно другой мир. Там и теперь были «богатые» и «бедные», там и теперь еще «человек человеку был волк».

«Бедных так много… Неужели они и там не могут прогнать своих богатых»? — никак не мог тогда понять Игнат. — «Неужели они не хотят быть счастливыми и тоже строить коммунизм?.. Чтобы у них тоже человек человеку стал друг, товарищ и брат?»

Сойди к детства реке желто-рыжим знакомым проселком. Брызги свежести отрадной, буйных трав изумрудный ликующий жар… Песка золотистого пышное пламя — босоногим мальчишкой проворным погрузись, приумолкнув и робко в обжигающую его нежину, по крупице заветной вбери с бережливой украдкой роскошный, рассыпчатый бархат… И вдруг бездумно, с разбега сорвись отчаянно, разом, с высокого выступа в ядреную звонкую синь, резвым «дельфином» прыгучим стремительно вынеси упругое ловкое тело на величаво послушную плавную ширь… И там лишь, скользнув невесомо на спину и раскинув раздольно руки, обнимая бескрайние выси, словно растворись навсегда безмятежно в струистых животворных водах.

Иволги певучий праздник, голосов в зазеркалье игривом перламутровый трепетный звон… С наплывного бревенчатого мостика загляни снова в даль, переливчатой дымкой манящую: будто выглянул растерянно, приоткрыв невзначай потайное окошко, белесый застенчивый листик заливного островка… Глянцевой искрою ласково дышит голубая ленивая гладь, а на бескрайних просторах ее, на самой шири — детство русоголовое словно застыло навек заворожено по коленца в воде: сорванцом загорелым, в задумке неведомой, с прозрачной удочкой в руках…

Загляни снова в даль, в дней минувших святые страницы. Там есть и твое бирюзовое лето… Золотистою кистью, неповторимой палитрой расписал прозорливо, усердно его навсегда всемогущий и щедрый живописец.

1976 год.

Эпоха развитого социализма.

Расцвет ее… и конец почти самый.

Вскоре назовут ее «эпохой застоя».

В самом начале июля появился в поселке серьезнолицый, так, особо ничем не примечательный с виду столичный студент-дорожник. По старому большаку вели тогда магистральную бетонку, и из столицы студентов часто присылали на практику.

Иногда ведь так бывает, куда ни глянь, где ни глянь — все одно в одно у человека; у Антона же было как раз наоборот. Невысокий, худощавый, остроплечий как мальчуган двенадцатилетний он, вследствие ранней седины, выглядел значительно старше своих двадцати. Наряди его в приличный костюм, рубашечку с селедочкой-галстуком, и перед вами тот час вылитый инженер, интеллигенция, но одевался он всегда в вытертую до бела джинсовку. Учился на дорожного строителя, закончил три курса политехнического, а сам не раз с усмешкой искренней признавался новым знакомым в поселке:

— Кто в сорочке на свет, а я так, видать, с гитарой!

— А что ж твои дороги? — поинтересовался как-то Игнат.

— Шаблон, технология. Такие дороги еще лет сто штамповать под линеечку будут! — услышал в ответ.

— Что ж пошел тогда в политехнический?

— Серьезный диплом в жизни никогда не помеха… Да и армия… не хотелось, пацаны, загреметь… Сей институт, по-моему, лучше всего пройти заочно.