Игнат хохотнул также, но больше из уважения к другу. А если уж по правде сказать, анекдот этот тогда показался ему и совсем не смешным. Когда миллионы каждый день со всех газетных страниц и телеэкранов, словно наперегонки поспешали по эффективнее выразить «мудрому вождю и верному ленинцу свою признательность лично», а эпоха Аллы Борисовны еще по-настоящему не наступила — даже и не верилось тогда, что когда-нибудь и всерьез сможет реализоваться нечто подобное.
— А вот еще! — продолжая смеяться, продолжал Витька далее. — Знаешь, как новую водку расшифровали?
— Это которую?
— «Колос».
— Не-а… как это?
— Слушай.
И после коротенькой паузы Витька продекламировал протяжно и звонко:
— «Косыгин-Останови-Леньку-Обнаглел-Сволочь!»
Здесь необходимо пояснить, что в эпоху развитого социализма цены были постоянными абсолютно на все за исключением вина и водки. И то цену повышали вовсе не так тривиально, как теперь, просто, положим, подняли и все. Нет, первым делом обязательно меняли этикетку. Именно вот такое волнующее событие, затронувшее сердито за живое каждого советского человека и фольклорно породившее вот такую, весьма грубоватую расшифровку произошло тогда совсем недавно. В магазинах появилось одновременно сразу две новые этикетки, «Нива» и «Колос».
Посмеявшись вдоволь, Витька вдруг вновь стал очень серьезным.
— Эх, как поступить, как поступить, — завздыхал снова раз за разом мучительно. — Как поступить, братцы… неделька всего лишь и… час пик! Кто я… или что я буду через ту недельку с малым?
Уехал он, не попрощавшись.
Все абитуриенты отъезжали на вступительные одинаково незаметно. Вот только домой они возвращались совершенно по-разному.
Вступительные экзамены тогда проходили во всех учебных заведениях одновременно и в два потока. Первый с начала августа и по десятое число, второй соответственно с десятого и по двадцатое. Можно было, правда, попробовать и раньше, попытать счастья в одном из престижных московских институтов, а в случае неудачи еще успеть перекинуть документы… Но поступить, например, в МГУ… Вряд ли кто-нибудь из посельчан даже пытался когда-либо сделать это. Так что, по сути, здесь решала одна-единственная попытка.
Экзамены, экзамены…
Множество их пришлось пережить Игнату впоследствии, и не раз наблюдал он удивительное проявление тех характерных необъяснимостей, хорошо известных каждому, кто сдал хотя бы одну сессию. Когда, например, ты с грехом пополам подготовился, молишься назавтра хоть того троячка несчастного выловить, а повалила вдруг валом удача холявная, пруха… И наоборот.
Первые победители появились в поселке уже спустя несколько августовских дней: медалистам достаточно было сдать на «пять» только первый профильный экзамен. Словно вынырнули они, счастливцы, откуда-то разом, и теперь их видели повсюду и вместе… Одновременно поползли слухи и про первых неудачников:
— Лесничего хлопец… Слышь, цвайман с порога?
— Слышал такое.
— Так может и видел?
— Х-ха, теперь ты его не скоро увидишь!
Отгремела тревожно короткими грозовыми ливнями первая неделя августа.
И вновь запарило жарко, но не по-июльски с родниковой ясною синью бездонного неба, с ослепительной гаммой огнистого солнца, а как-то душно и вяло. Добела полинявшее, с поволокою блеклое небо теперь подслеповато плавило размытое солнце в нерасторопное сонное пятнышко, что из последних сил едва-едва доплывало до самой окраины леса.
— Ну и засоха сёлета, людцы! — поговаривали самые старые жители поселка. — И коли оно было?
Приветливым розовым вечерком присаживались они на знакомой завалинке в задушевный степенный кружок.
— И коли оно так? Ты хоть припомнишь, Иване?
— А як Костик за Неман у сваты шугал? Напрямки, в одних ботах да лугом…
— Чей-то Костик?
— Агрономчин…
— А-а, так то Михеевич! Что сын начальником важным у Киеве… Так то, видать, ище до германца было?
— До германца… до кайзера… А сам ты с которого будешь?
— Я?… я-то с пятого.
— О-о, так ты еще мальчо совсем проть мяне… И где ж те упомнить… От-то было и лето!
После парного лёскота громогласых обильных дождей в знаменитой принеманской пуще необычайно высыпали грибы. Носили лукошками, корзинами, ведрами, на целый день компаниями дружными выбирались в лес на решетчатых тряских повозках. В сырой гулкой утренней тиши непрестанно звенело в луговом непроглядном тумане — и так до самой окраинной плотной фаланги вековых коренастых дубов:
— Эй, водила, не спи! Погоняй хоть трошко пугой.
— Ну и неча спешить, еще и те грибы не доспели.
— Ага, не доспели… А в лесе том уже, як на базаре.
— Не боись… Такой порой хоть наночь едь — и всякому с гаком!
И вправду, хватало «с гаком» и всем.
На сыроежки-свинушки и нечто подобное даже не смотрели. Из корзины горделиво выглядывал великопышный мосластый боровик, продолговатый краснощекий белоног-подосиновик… И подберезовик красил — подберезовики в то лето были, как на подбор крепкие, здоровые, боровикастые.
