– Это было очень давно, – произносит она мягко, и на мгновение по ее лицу пробегает облачко, отбрасывая мрачную тень чего-то печального, но оно очень быстро проясняется. – Я знала, что проще будет дать тебе прочитать об опыте другого человека, чем пытаться объяснить все самой. Я не слишком хорошо умею объяснять.
Вспоминаю, как впервые увидела ее в офисе, перед тем как позорно сбежать и спрятаться в уборной. Она тогда показалась мне такой элегантной и уверенной, полной противоположностью этой нервной и вечно сомневающейся в себе женщине. Поразительно, насколько впечатление, которое мы производим на окружающих, не совпадает с нашим собственным видением самих себя. Интересно, какой вижусь ей я? Пухлой неопрятной блондинкой или еще кем-нибудь?
– Значит, ты не против?
– Нисколько, – качает головой она. – Можешь вообще оставить ее себе. Мне стоило бы выбросить ее еще много лет назад. Мы стараемся не вспоминать о том времени.
Я могу ее понять. Она потеряла при пожаре родителей, и это, должно быть, было ужасно. Но жизнь, стоящая за этими страницами, по-прежнему вызывает у меня любопытство.
– Вы с Робом до сих пор дружите?
Она никогда о нем не упоминает, и это кажется странным, учитывая то, как близки они были в Вестландз.
– Нет, – отвечает она, глядя в свою тарелку, и на этот раз ее лицо мрачнеет безо всяких облачков. – Нет. Он не очень нравился Дэвиду. Не знаю, где он сейчас.
Из глубины дома доносится звонок в дверь, Адель, извинившись, поспешно идет посмотреть, кто там. «Он не очень нравился Дэвиду». Очередное свидетельство склонности Дэвида к тотальному контролю, на которое мне предстоит найти способ закрывать глаза. А с другой стороны, может, теперь это вообще не моя забота. За эту неделю он ни разу не появлялся у меня на пороге и не обращал внимания на работе. Возможно, между нами все кончено. Ненавижу себя за то, какую боль эта мысль мне причиняет.
Адель возвращается, бормоча что-то о продавце полотенец, которых теперь где только нету, с нынешним-то кризисом в экономике, и я решаю не трогать больше тему про Роба. Не хочу случайно ляпнуть что-нибудь такое, что побудит ее забрать у меня тетрадь. Я и без того почти не понимаю этих двоих, которые внезапно стали такой важной частью моей жизни, чтобы рисковать потерять эту возможность пролить хоть какой-то свет на их прошлое. И раз Адель не имеет ничего против, уж наверное никому от этого хуже не будет?
– Ой, честное слово, – смеюсь я. – В самом деле? Вы всерьез это спрашиваете? – Мой смех звонким колокольчиком льется в телефонную трубку, и я прямо-таки слышу, как доктор Сайкс на том конце провода слегка расслабляется. – Простите, – продолжаю я. – Я понимаю, что тема совершенно не смешная, и не смеюсь над ней, но чтобы Дэвид? Это смешно. Да, у меня синяк на лице, но я заработала его по собственной глупости. Зазевалась на кухне, и готово. Разве Дэвид вам не рассказывал?
Откровенно говоря, я и в самом деле забавляюсь, слушая квохтанье доктора Сайкса в трубке. Ох уж эти наркоманы, вечно они все преувеличивают, и, разумеется, Энтони горит желанием спасти меня, так что он изрядно приукрасил увиденное. Мне это очень даже на руку. Я рассказала Дэвиду, как он заявился к нам домой в воскресенье вечером, – еще бы я смолчала. Все равно он, скорее всего, узнал бы об этом от самого Энтони на приеме. А вот о чем я умолчала, так это о том, что сознательно создала такое впечатление, будто чем-то напугана. Не рассказала я и о том, что он вернулся еще раз, едва не спутав мне все карты, когда у меня в гостях была Луиза. Я быстренько его сплавила, не упустив, однако, возможности, намекнуть, что рада его появлению. Он, по всей видимости, за меня беспокоился. Ужасно мило.
Пожалуй, стоит впредь обедать с Луизой где-нибудь в городе, а не дома, чтобы эти двое невзначай не столкнулись.
В понедельник, выйдя на работу, Дэвид первым делом передал Энтони другому психотерапевту. По всей вероятности, наш малыш улучил момент и проследил за ним от работы до дома, чтобы выяснить, где мы живем. По его словам, Энтони скололся исключительно потому, что обладает склонностью к навязчивым идеям, а теперь у него развилась фиксация на Дэвиде. И я едва ли могу его в этом винить. Я тоже безумно люблю Дэвида, с самого первого взгляда, а вот Энтони в выборе объектов своего навязчивого внимания, видимо, куда более непостоянен. Одного взгляда на мое прекрасное разбитое лицо ему хватило, чтобы переключиться на меня. И теперь я по телефону защищаю своего бедного мужа от обвинений в рукоприкладстве.
