– Я уже вообще не знаю, что я думаю. Ты никогда не говоришь о своем браке. О своей жене. Ты делаешь свое дело… – Я обвожу рукой свою жалкую маленькую квартирку, как будто он трахает ее, а не меня. – Во всяком случае, когда тебе это удобно. Мы разговариваем, но никогда не обсуждаем твой брак. Ты закрываешься каждый раз, когда я пытаюсь о чем-то тебя спросить, и у тебя вечно такой несчастный вид, что я просто не понимаю, что тебя там держит. Рядом с ней. Какого черта ты не можешь просто взять и развестись?
Меня уже просто несет, я больше не могу сдерживать свое недоумение и обиду, они яростным потоком изливаются из меня, шипя и булькая. Я видела разбитую скулу Адели. Я знаю, какая она уязвимая. Знаю про звонки. Я не могу упомянуть ни одну из этих вещей, как бы мне ни хотелось услышать объяснения, так что мне ничего больше не остается, кроме как вновь вернуться к обсуждению дурдома, в который превратилась наша жизнь. Дурдома, о котором он в курсе лишь наполовину.
Дэвид смотрит на меня с таким видом, как будто я нанесла ему удар в самое сердце, но я уже не могу остановиться:
– Я имею в виду, по отношению к ней это тоже не очень-то честно. То, что ты делаешь.
– Ты в самом деле считаешь нужным спросить меня, не бил ли я ее? – обрывает он бессвязный поток моих излияний. – Ты что, совсем меня не знаешь?
Я с трудом удерживаюсь, чтобы не расхохотаться.
– Знаю ли я тебя? Как я вообще могу тебя знать? Вот ты меня знаешь – я вся как на ладони. Ты знаешь про меня практически все. Мы только обо мне и говорим. А вот ты… Я не знаю, что я должна о тебе думать.
– Разумеется, я ее даже пальцем не тронул. – Он поникает, разом сдувшись, как воздушный шар, из которого выпустили воздух. – Она утверждает, что заехала себе в лицо дверцей кухонного шкафчика. Понятия не имею, правда это или нет, но точно знаю, что я ее не бил.
Меня затопляет волна облегчения. По крайней мере, их версии сходятся.
– Энтони явился к нам домой в воскресенье вечером, – продолжает между тем он, – но я был в душе. Похоже, он увидел ее лицо и сочинил эту историю – то ли чтобы привлечь мое внимание, то ли чтобы меня задеть, то ли еще зачем-нибудь.
Может, это и правда. Похоже на правду. И теперь я чувствую себя последней сволочью за то, что усомнилась в нем, что усомнилась в ней. Но что мне остается делать, когда в голове у меня неотступно крутятся все эти вопросы? Про них, про нас, про то, во что все это выльется.
– Почему ты никогда со мной не разговариваешь? По-человечески? О твоей жизни.
Он смотрит в свой бокал.
– Я просто даже не знаю, с чего начать, – говорит он. – И вообще, это тебя не касается. Не хочу, чтобы это тебя касалось. Не хочу, – он мнется, пытаясь подобрать нужное слово, – чтобы ты соприкасалась со всей этой грязью.
– О чем ты вообще? Послушай, я не жду, что ты уйдешь от нее ко мне. Я знаю, что ничего для тебя не значу…
– Ничего для меня не значишь?! – перебивает он меня. – Да ты – единственное светлое пятно в моей жизни! Именно поэтому я и вынужден так осторожничать. Поэтому и не хочу обсуждать с тобой мой брак и мою жизнь. Не хочу, чтобы все это проникло в наши отношения.
В несколько жадных глотков он опустошает свой бокал. Как можно столько пить? Я уже давно бы обнималась с унитазом. Бокал за бокалом, без перерыва. Его жалость к самому себе выглядит не слишком привлекательно, но его слова о том, что я – единственное светлое пятно в его жизни, бальзамом легли на мою истосковавшуюся по нему душу. Они придают мне сил.
– Вынеси меня на минутку за скобки, – говорю я. – Тебе в семье явно плохо. Так уйди. Мой муж поступил именно так. И я это пережила. Мне было больно, но я справилась. Жизнь идет дальше – и теперь у Иэна будет ребенок от женщины, которая заняла мое место, а я в своей собственной жизни как призрак. – Дальше эту мысль я решаю не развивать. – Не вижу тут никакой проблемы.
– Ты и не можешь ее видеть. Для этого нужно нас знать. Знать нас по-настоящему. А я уже не уверен даже в том, что мы с ней толком друг друга знаем. – В его голосе звучит горечь. Он пристально смотрит в бокал, и его слова буквально сочатся ею. – Но так дальше жить нельзя, – произносит он в конце концов. Язык у него слегка заплетается. – Нужно только придумать, как все организовать. Как избавиться от нее без последствий.
– Может, просто поговорить с ней? – предлагаю я, пытаясь вести себя по отношению к Адели как подруга, если тут вообще уместно говорить о дружбе. – Она ведь твоя жена. Она же наверняка тебя любит.
Он вдруг разражается смехом, поначалу веселым, но очень скоро он становится безрадостным.
– О да, она меня любит. Этого у нее не отнимешь.
Мне вспоминается моя хрупкая подруга, из кожи вон лезущая, чтобы ответить на его звонок, принять таблетку и приготовить ужин, и меня берет злость. Как он может так с ней обращаться? С таким пренебрежением? Если он ее не любит, так освободил бы ее, чтобы она могла полюбить кого-то другого, кого-то, кто обращался бы с ней так, как она того заслуживает.
