– Куда уж хуже? – ответил я, не поворачиваясь и стараясь разобраться в схемах на экране.
– Ну так ты же собирался сам в печку лезть за тем костюмом. Я ведь правильно понял? Не дожидаясь экспертов, прямо так?
– Да. – Я вдруг понял, к чему он ведет. А Войцех закончил:
– И тогда от следователя Коростылева даже пыли бы не осталось.
Мне оставалось только согласиться.
40 лет назад
Кто такие перевертыши, мальчик узнает совсем скоро. А пока он с родителями идет по улице, яркое солнце припекает, давит на плечи, не спасает даже рубашка. Отец – огромный и тяжелый – мерно шагает справа, по левую руку от мальчика идет мать. Сам мальчик – как буфер, пограничный столб. Как стена между тем, что было и что будет. Если оно будет.
С того дня, как отец подрался с дядей Сергеем, прошло несколько месяцев. Тягучие и бесконечные, они были полны шепота и тихой ругани, злых вскриков, но медленно, очень медленно семья пришла к подобию равновесия. В центре находился мальчик, и он чувствовал, насколько оно неустойчиво и каждый миг готовился к тому, что все рухнет.
День шел за днем, ничего не менялось.
А вчера отец вернулся с работы и сообщил, что они едут в столицу гулять. Сказано это было сухо и как-то совершенно буднично. Мальчик еще не скоро узнает, что это жест примирения, что так отец просит простить его и забыть прошлое. Понимает это мать, но мальчик вспыхивает радостью и ожиданием нового.
Москва многолюдна. Сегодня выходной, и кроме вечных туристов улицы заполнены спешащими горожанами, не привыкшими медленно двигаться и чувствующими себя в толпе как рыба в воде. Они то и дело задевают отца, но тот на удивление спокоен и не рычит в ответ, только улыбается немного нервно.
Москва совсем такая же, как в фильмах и коротких роликах. Высоченные дома, широкие улицы, по которым текут потоки машин, над рекой из металла мерцают голографические полотна дорожных указателей и рекламы. Движение не прекращается ни на секунду. В одном месте смешанная команда строительных дронов и людей возится у глубокой дыры в дорожном покрытии, действуя быстро и точно. Люди переговариваются на каком-то странном языке, в котором мальчик с трудом выделяет знакомые слова, о чем он сообщает отцу. Тот на секунду сбивается с шага, прислушиваясь, потом говорит:
– Это чешский.
– А не польский? – в голосе матери звучит напряжение, она не смотрит на отца. – Вроде были сообщения, что у них там снова что-то случилось, и что они к нам бегут.
– Да, что-то на полигоне. Но это, – он сделал акцент на последнем слоге, – чехи. Из Чехии. Уж мне-то поверь!
Он начал заводиться. Мать смотрит на него равнодушно, но взгляда не выдерживает. Уголки губ дрогнули и поползли вниз.
– А чехи зачем? – спрашивает мальчик. Отец поворачивается к нему, хмыкает, все еще раздражаясь, но берет себя в руки.
– А кто бы знал, сын. Чехи, поляки… Всех принимаем, если совсем уж не…
Он замолкает, резко останавливаясь. Останавливаются и мальчик с матерью.
– Ты чего творишь? – начинает мать, но замолкает. Мальчик смотрит на отца и застывает сам, скованный ужасом: глаза у отца злые и мертвые. Навстречу им идет мужчина, непропорционально высокий, но даже при всем росте одежда ему слишком велика. Покрытая свежими шрамами голова, на которой едва начала пробиваться щетина, неуверенная походка: с каждым шагом он словно проваливается вперед. Перед ним расступаются, отводят взгляды, брезгливо плюются.
Мать охнула и тянет мальчика за руку:
– Идемте, идемте!
Мальчик выдергивает свою руку из ее пальцев, хватается за отца, сказал с испугом:
– Папа, ты чего? Папа?
Тот медленно, словно преодолевая страшное напряжение, поворачивается к сыну.
– Ничего, все хорошо. Все хорошо… – Он зло сплевывает и тащит их прочь. – Перевертыши мать их! Твари! Не хватило совести сдохнуть, чертов морф! Решил снова в люди… Ненавижу… Ненавижу!
***
Я наугад коснулся виртуальных клавиш, потрогал сенсорную пластину, и кривые со строками цифр на одном из мониторов пропали. Вместо них показались ряды странно вытянутых, подогнанных под не совсем человеческое зрение пиктограмм. С трудом найдя панель управления камерами, попытался войти, но наткнулся на ярко-желтый баннер с предупреждающей надписью: «Вход только для авторизованных служащих. Введите код доступа или обратитесь к администратору». Хмыкнув, я поймал слабый радиосигнал системы удаленной авторизации, подключился и переслал свой полицейский код. И в очередной раз убедился, что тот открывает далеко не все двери в системе Юпитера. Неприятно, хоть и не критично. За плечом вздохнул Войцех, сказал с непонятной интонацией:
– У нас тут сплошь мастера спорта по установке палок в колеса! Вот так захочешь убийцу посмотреть, а никак.
– Не критично. – Я обернулся к нему. – Ты в норме? Нужно встретить спасателей.
– Бегу. – Он устало кивнул, провел ладонью по лысой голове, стирая пот и сажу. Развернувшись, побежал, едва отрывая длинные паучьи ноги от пола.
