Вилик повернулся и в ярости бросился прочь, а Доротка осталась — возле нее лежало сломанное веретено. Она стояла так, пока солнце не зашло и по небу и надо всей землей не распростерлась ночь…
Она стояла бы так до утра, если бы за ней не пришел каменолом, встревоженный ее долгим отсутствием. Но Доротка не двигалась с места, никакие уговоры на нее не действовали. Делать нечего, пришлось взять ее на руки и отнести домой, как малого ребенка.
— Ну скажи мне, что случилось? — расспрашивал озабоченный старик. — Явилась тебе лесная дева или леший напроказил? Может, привиделось тебе в сумерках, как скупец деньги в чулок запихивал? Опомнись, дитя мое! Скажи, в каком обличье явился тебе старый бес, чтоб я знал, чем его отвадить.
Бедный старик и не подозревал, что бес явился дочери в образе самом естественном и привлекательном, перед которым мало кто из смертных дев устоит.
Доротка силилась, но ничего не могла ответить. Целую ночь ей было не разомкнуть губ, хотя каменолом кропил ее святой водой и читал то одну, то другую молитву.
— Всюду вижу мать, — прошептала она наконец, — куда ни гляну, стоит передо мной и грозит мне пальцем… Ах, отец, если б вы знали…
И Доротка, рыдая, уткнулась лицом в подушку.
Каменолом больше ни о чем ее не спрашивал. Он решил, что уже знает все. Голова его упала на грудь, и слезы крупными горошинами покатились со светлых ресниц на молитвенно сомкнутые руки.
— Мать свое дитя призывает к себе, — с болью вздохнул он, — некому будет по мне жечь солому[17].
Розковцова сидела на скамье перед камином, устремив хмурый взгляд на пылающий огонь. Вид у нее был неприветливый. Брови вечно насуплены, косой взгляд из-под моргающих ресниц. Она никогда никому не смотрела прямо в лицо, ни с кем не разговаривала по-дружески. Работниками была она постоянно недовольна, с соседями ссорилась. Единственной целью ее жизни было загрести как можно больше денег. Мы уже знаем, что никакими средствами она не гнушалась, руководствуясь правилом: стыд не дым, глаза не ест. До детей своих ей не было никакого дела. Чем старше становились они, тем меньше питала она к ним привязанности. Ее грызло сознание, что со временем придется уступить им право властвовать а самой удовольствоваться малым. Ей хотелось оставаться хозяйкой в усадьбе до конца дней своих.
Кто-то неслышно сел рядом с ней. Розковцова злобно оглянулась, кто это ей докучает? То был Вилик. Но в каком виде! Платье забрызгано грязью, промокшее, глаза ввалились, щеки посинели.
Розковцова язвительно усмехнулась:
— Полюбуйтесь на молодого хозяина, — насмешливо сказала она, — то-то хозяйство пойдет в гору, ежели так и дальше будет продолжаться! Уже трое суток не заглядывал ни на конюшню, ни в хлев, ни в амбар. Все недосуг присмотреть за добром, потрудиться, только бы по кабакам таскаться. Хороший пример для работников! А правду сказать — эка невидаль! Сроду так повелось — что отец скопил, то сын спустил, отчего у Розковцовых должно быть иначе?! Моды нельзя не придерживаться.
— Если вы хотите, чтобы я держался вашей моды, не надо было отпускать меня от себя, — ответил парень с той же резкостью, с какою был встречен, — незачем было спроваживать меня к чужим людям, не объел бы вас, незачем мне было дожидаться смерти брата, чтобы домашнего хлеба поесть. Но я пришел к вам не для объяснений, на это еще будет время. Я хочу знать — что произошло между нами и каменоломом?
При этих словах Вилик уронил голову на закопченный выступ камина. Произнося имя, которое вновь воскресило в его памяти происшедшее на Плани, он почувствовал, как защемило сердце. Хотя он на протяжении трех суток, что блуждал по горам, гонимый гневом и оскорбленной любовью, ни на минуту не забывал о Плани, однако вопрос, заданный им вслух и имевший прямое отношение к случившемуся, заставил его пережить все заново.
Доротке он сказал правду. Он любил внести переполох в девичье царство, ему хотелось нравиться, хотелось, чтоб девушки превозносили его щедрость и обходительность, но с тех пор, как он неожиданно встретил ее, все переменилось. Он думал теперь только о ней, ее скромность влекла его не меньше, чем ее красота. Доротка полонила все его мысли и чувства.
Вновь пронзили его ярость, обида, нестерпимая боль, как и в ту минуту, когда девушка, к которой он отнесся столь искренне, которую всей душой полюбил, не зная, богата она или бедна, оскорбительно оттолкнула его. Он был уверен, что она с радостью скажет «да», а девушка, едва услышав, что он из Розковцовых, убежала от него.
Огонь бросал багровый отблеск на лицо матери, но Вилик заметил все же, как она побледнела. Она выпрямилась и пронзила сына взглядом, в котором сквозил испуг.
— Что может быть у нас с теми людьми? — бросила она еще заносчивее, чем говорила обычно.
— Об этом я вас и спрашиваю, — возразил сын не менее твердо. Мать не могла запугать его — ведь в нем текла ее кровь.
