— Но тут есть одна загвоздка, — прибавила Розковцова, насмешливо глянув на сына, — девчонка красива, отцом чародейству обучена. А что, если, обхаживая ее с умыслом отомстить, сам угодишь в силки? Вместо позора честь ей окажешь. По мне, тогда лучше в землю лечь; по мне, лучше в ад угодить, чем видеть, как дочь человека, из-за которого мне пришлось столько вытерпеть, займет здесь мое место. Разумеется, я позабочусь, чтобы при этом она свернула себе шею.
— Не беспокойтесь, — мрачно произнес Вилик, — ваши угрозы ни к чему. Я не прощу ей, даже зная, что она умирает от любви ко мне. Я буду упиваться со слезами, как росой, поиздеваюсь над ней вдоволь. Но как добиться этого? Девчонка тверда, как те скалы, среди которых она выросла.
— Можно подумать, что ты не раз шутил с ней и видишь ее насквозь, — заметила старуха укоризненно и многозначительно, так что кровь прилила к бледным щекам парня, — но пусть она даже бесчувственна, как те скалы, которые дробит, я знаю верное средство, и перед ним ей не устоять. Тут будет бессилен даже старый колдун, ее отец.
— Так скажите мне об этом средстве и не мучайте меня дольше. Я хочу отомстить ей, как вы советуете, даже если это сулит мне погибель.
В глазах Вилика стояли слезы. Странные это были слезы, исторгнутые из сердца отчасти досадой, отчасти любовью.
Розковцова наконец прониклась к нему доверием.
— Сядь ближе, — зашептала она, озираясь, не подслушивает ли их кто из работников, и ероша шерсть большой черной кошки, вскочившей к ней на колени. Глаза у нее и у кошки светились, как горящие уголья.
— Но предупреждаю сразу: если робкая у тебя душа, то не стоит и начинать. Мой совет не для малолетних.
— Говорите, мне все нипочем, — горделиво отозвался парень.
— Тем лучше, ведь ничего, кроме капли смелости, и не надо, утруждать себя особенно не придется. Слушай же и запоминай каждое мое слово. Возьмешь белый платок, совершенно новый, и пойдешь в полночь на кладбище. Как только ночной сторож протрубит двенадцать, мигом перелезешь через забор и с трех могил, где похоронены удавленники, возьмешь по три горсти земли. Землю хорошенько завяжешь в узелок и бегом домой. Ни в коем случае не оглядывайся, что бы там ни было. Узелок с землей будешь три недели носить за пазухой, но чтобы ни одна душа об этом не знала. Девчонка, через которую ты трижды перебросишь эту землю, — твоя, и никакие силы этому не помешают.
— А как же мне узнать могилы удавленников? — спросил Вилик, когда мать умолкла. Но произнес он это так тихо, что его вопрос она скорее угадала, чем расслышала.
— Они будут дрожать, как трясина на болоте.
Парень закрыл лицо руками.
Мать сидела рядом. Ни один из них не проронил больше в тот вечер ни слова.
Когда часы на стене пробили одиннадцать, Розковцова встала и вышла из комнаты. Слышно было, как она поднимается по лестнице наверх, где стояли ее сундуки. Вскоре она вернулась и тихо положила рядом с сыном платок из тонкого белого полотна.
Затем на цыпочках прокралась в свою каморку рядом с горницей, словно боясь нарушить раздумья сына. И заперлась там, чтоб никто не мог к ней войти.
Но спать она не ложилась. Подойдя к окну, Розковцова прислушивалась к малейшему шороху снаружи, держа на руках мурлыкающую кошку.
Долго ждать ей не пришлось: в сенях скрипнула входная дверь, на площади послышались шаги, темная фигура метнулась в сторону костела, к которому прилепился погост.
То был Вилик.
Он прижался к кладбищенской ограде, чтоб остаться незамеченным, и стоял так до тех пор, пока ночной сторож не протрубил полночь. Тогда он перемахнул через низкую ограду и огляделся.
Долгое время он ничего не мог различить. Глаза словно застлало пеленой, сердце колотилось, и в ушах гудело, как в лесу перед грозой.
Уж лучше бы в горах встретиться с медведем, чем стоять среди этих безмолвных могил!
Наконец пелена стала редеть, и ему почудилось, будто в углу кладбища, возле мертвецкой, среди камней, крапивы да чертополоха, трясется земля; именно там и хоронят самоубийц.
Но земля тряслась не в одном месте. Она дрожала и рядом и чуть дальше, в трех местах дрожала земля в том углу кладбища, куда не попадает святая вода с кропила священника.
Вилик поспешно вытащил из кармана платок, подложенный ему матерью, сгреб как можно быстрее по три горстки земли с трех страшных могил, трясущимися руками крепко-накрепко завязал концы платка и, прижав узелок под курткой левой рукой, припустил, не чуя под собой ног, к дому. Когда он перескочил через ограду, ему показалось, что та с жутким грохотом рухнула. При этом вроде бы послышался жалобный стон Доротки, но Вилик не оглянулся.
Лишь снова заслышав скрип двери, Розковцова легла.
В постели она так расхохоталась, что кошка зашипела и в страхе кинулась от нее прочь.
— Посмотрим, — отвратительно хихикая, злорадствовала Розковцова, — скоро ли в Грабах разнесется весть, как старика с дочкой засыпало в каменоломне.
