Долго стояли они молча друг против друга. Она крутила в пальцах веретено, а он теребил шапку. Ведь он даже шапку перед Дороткой снял, словно перед важной персоной.
Ни один не знал, с чего начать.
Но я уже сказала, что это был огонь, а не парень, не в его характере было медлить и выжидать, куда ветер подует. Все, что было у него на сердце, то было и на языке, нацелившись, он не мог не выстрелить. Он перестал комкать шапку, расправил ее, хватил ею о камень и заговорил, превозмогая смущение:
— Скажу тебе честно: меня привел сюда совсем не твой платок, — начал он без обиняков, — я пришел попенять тебе за то, что ты несправедливо отнеслась ко мне. Прошлый раз — ты знаешь, когда — у меня не было на устах никакого меду, а одна святая правда, и я тебе сейчас это докажу. Со мной еще такого не случалось — встретить девушку, о которой я не мог бы позабыть, если захочу! И вот я уже две недели пытаюсь не думать о тебе, а у меня ничего не выходит, хоть мы и двумя словами с тобой не перемолвились. Мысли мои все время возле тебя. Так что же, лгал я, когда говорил, что такой девушки, как ты, я еще не встречал?
У Доротки голова шла кругом, иначе она удивилась бы тому, что парень все эти дни чувствовал то же, что и она.
— Знай только, что ты обошлась со мной, как ни одна до сих пор не посмела. Всюду, где я бывал, девушки были со мной обходительны. Я бы мог смотреть на них свысока, но я не таков. За каждую на гулянье выпью, все равно — бедная ли, богатая ли, а той, с которой танцую, всегда накуплю столько марципанов, сколько войдет в ее платок. Где бы я ни был, никогда при расставании не обходилось без слез. Другой я ни за что на свете не простил бы такое, а на тебя совсем не могу сердиться. Я даже подумал: и хорошо, что ты от меня убежала — ведь ты не могла знать, кто я, может, проходимец, который хотел обмануть тебя и над тобой посмеяться.
Доротка продолжала стоять, словно потеряв дар речи. Парень принял это как знак недоверия, на самом же деле она просто дыхание затаила, чтобы ни одного словечка не пропустить. Какое волшебство в его словах, что они звучали столь приятно, приятнее даже, чем слова отца, а ведь отец был так добр и ласков с нею?
По лицу парня пробежало облачко.
— Тебе идет, что ты такая гордая, но было бы еще лучше, если бы ты постаралась отличить искренность от фальши. Разве по мне ты не видишь, что у меня честные намерения; вот я по тебе вижу, что ты девушка на редкость скромная и порядочная.
С этими словами он взял ее за руку.
Она не отдернула руки, не опустила глаз, и он засмотрелся в них, словно в зеркала, в которых отражалось все самое прекрасное, что есть на свете.
— Какие слова тебе еще сказать, чудна́я ты девушка, — помолчав, произнес он тихим, дрогнувшим голосом, — чтобы ты поняла, что во мне происходит, и ответила мне тем, отчего я счастлив бы стал. Я не знаю, чья ты, как тебя зовут, есть ли у тебя что за душой или нет, я никого о тебе не расспрашивал, не прислушивался, как о тебе и твоей родне судят, и все же спрашиваю тебя: хочешь, чтобы я стал твоим парнем?
Его слова вызвали в душе у Доротки целую бурю. Все вокруг как бы подернулось дымкой, и в этой дымке ей виделись два резвящихся мотылька. Теперь-то ей стало понятно все, о чем они беззвучно шептались.
Он заметил, что произвел на нее впечатление, и продолжал уже более уверенно:
— Со мной тебе плохо не будет. Я единственный сын, усадьба уже записана на меня, мать живет отдельно, я сам себе хозяин. Дом мой — полная чаша. Куда не отвезу тебя на коляске, туда донесу на руках. Буду тебя беречь и лелеять. Да что тут долго говорить — и малый ребенок знает, каково живется хозяйке у Розковцовых.
— У Розковцовых! — воскликнула Доротка, в ужасе отдергивая руку.
— У Розковцовых! — самодовольно подтвердил он. — Я Вилик, младший сын, с малых лет меня воспитывал дядюшка-мельник, потому-то мы и не были с тобой знакомы. Мой старший брат умер, и я унаследовал всю усадьбу. Когда мы впервые здесь с тобой встретились, я как раз возвращался после многолетней отлучки…
— Прочь, ступай прочь от меня! Прочь! — закричала Доротка, бледная как смерть, с горящими глазами.
— Что с тобой? Ты ума решилась? — испугался Вилик этой внезапной вспышки. Мгновение назад девушка казалась ему такой доброй, он готов был дать голову на отсечение, что ее глаза сияли от счастья, и вдруг она гонит его от себя, как злодея!
Он хотел было опять ласково взять ее руку, но она оттолкнула его.
— Не прикасайся ко мне, я никогда твоей не буду, я дочь каменолома! — еще отчаяннее крикнула она, выхватила веретено из своей сумки и замахнулась, словно намереваясь его ударить, если он к ней приблизится.
Теперь и у Вилика глаза загорелись диким огнем.
— Будь ты кем угодно, хоть самой королевой, — крикнул он и, вырвав у нее веретено, переломил его надвое, — я твое упрямство сломлю, как эту деревяшку, и как ее сейчас швыряю, так и тебя отшвырну!
