Но долго раздумывать Доротке не пришлось. Она уже чувствовала действие темных сил, к которым обратился Вилик, давший зарок мести. В груди у нее закипело, по всему телу растеклась струя жидкого олова, жгло в мозгу, жгло в глазных яблоках и в груди у сердца, трепетала каждая жилка. Всюду, где злосчастная земля коснулась ее обнаженной шеи, рук, казалось, появились жгучие раны, из которых выбиваются видимые только ей язычки пламени. Они тянулись вверх, разгорались, сливались воедино, и вот она уже вся — сплошное пламя…
Внезапный грохот заглушил гомон музыки, танца и громкого говора. Кто-то сорвал с низкого потолка двурогую лампу, сонно моргавшую своими фитильками.
Люди протискивались вперед посмотреть, что случилось, и Доротка как во сне услыхала сквозь шум, что кого-то хранило.
— Лампа свалилась на сына просецкого старосты, — говорили одни, вытягивая с любопытством шеи.
— Нет, это не из просецких, — возражали другие, — это парень из Грабов, Розковцов. Вон, видно, как он стирает белым платком кровь со лба. Здорово его садануло лампой!
Последние были правы. Это Вилик так неуклюже обрушил на себя лампу, размахивая в танце рукой. Будто нарочно. Но стекло лишь слегка оцарапало ему лоб, а сама лампа упала рядом.
Он стоял в толпе, отирая лицо белым платком.
При этом он смотрел по сторонам, будто выжидая кого-то, кого еще не было среди обступивших его зевак.
Он ожидал девушку, ожидал ее с высокомерной улыбкой на губах, ожидал с лихорадочным нетерпением, готовясь опозорить, как только она приблизится, заманенная злыми чарами. Он намеревался оттолкнуть ее, как оттолкнула и опозорила его она. Удар грозил обрушиться на нее в любую минуту… Око за око, зуб за зуб. Достойную месть измыслила его мать для этой нищенки, дочери своего врага!
В самом деле, толпа вдруг пришла в движение, кто-то энергично протискивался вперед, и людям поневоле приходилось уступать дорогу. И вот из людской толчеи вырвалась девушка и метнулась к Вилику.
То была Доротка, дочь каменолома, запыхавшаяся, дрожавшая всем телом, с пылающим лицом.
При виде ее Вилик горделиво выпрямился. Он хотел сделать так, как обещал матери, и спросить при всем честном народе заносчивую девчонку, чего ей от него надо, он-де ее не звал. Но едва он глянул ей в лицо — как слетела с молодца вся спесь, куда подевались вражда, мстительность, и вместо того, чтобы оттолкнуть девушку, Вилик крепко обнял ее.
— Слава богу, жив и здоров! — воскликнула Доротка и упала ему на грудь.
Не успели люди опомниться, не успели понять, что, собственно, происходит, как обоих и след простыл.
Порывисто схватив Доротку за руку, Вилик сломя голову бросился с ней из трактира, он тащил ее за собой, словно желая убедиться в своей власти над нею.
Доротка следовала за ним покорно, без колебаний, ни словом не возражая, будто иначе и быть не могло.
Деревня, окружающие ее сады, поля — все вскоре осталось позади, но Вилик не сбавлял шагу, хотя Доротка уже выбилась из сил и едва переводила дух. Он спешил, словно опасаясь, как бы ее не отняли у него. Девушка едва держалась на ногах, но вырваться от Вилика даже не пыталась и не проронила ни звука.
Лишь у лесной опушки, куда уже не достигал ни малейший отголосок праздничного шума, где на много верст кругом не было ни души, беглецы остановились. Здесь было тихо, как на кладбище, лишь месяц мерцал высоко над деревьями, покойно и улыбчиво, как это ведется испокон веков.
Только теперь Вилик перевел дыхание и, отпустив руку Доротки, решительно встал перед ней.
— Сдержал ли я свое слово? — спросил он ее, подбоченившись. — Пришлось бежать за мной, как жеребенку за матерью, что я тебе и предсказывал. Тебе бы этого не миновать, будь ты хоть самой принцессой, касатка!
Доротка в изнеможении прислонилась к стволу ели. Каждое слово Вилика ложилось на нее непосильным бременем, которое она была не в силах стряхнуть с себя. Она тяжело дышала от усталости и волнения. Но щеки ее уже не пылали, а были бледны, как месяц, который смотрел им обоим в лицо, с любопытством прислушиваясь к их объяснению.
— Лампу я нарочно сорвал с потолка, я знал — ты прибежишь, как только услышишь, что со мною случилось. И вот — прибежала, — прибавил он победоносно.
— Я бы не прибежала, если б ты не бросался землей, — прошептала Доротка, собрав все силы и гордость, но тут же умолкла, не договорив. Слова, которыми она пыталась дать ему отпор, жгли ее губы, как до того — колдовская земля ее кожу. Она уже не могла сопротивляться, хотела его уязвить, но уязвила больше самое себя.
— Так ты все знаешь? Тем лучше, по крайней мере поймешь, что сегодня я мог опозорить тебя на веки вечные, пожелай я этого. Я собирался спросить, как только земля притянет тебя ко мне, чего тебе от меня надо. Тебе пришлось бы ответить, что ты предлагаешь мне любовь. Но у меня сердце добрее, чем у тебя. Едва я тебя увидел, как все мои умыслы отомстить улетучились. Признайся, ты, верно, тоже околдовала меня, как я тебя, иначе почему бы я мгновенно забыл большую обиду и видел только твою красу?!
