— Я слишком быстро заставил тебя бежать, и тебе стало плохо, — упрекал себя озабоченный Вилик, не находя другого объяснения ее странной подавленности. — Идем, я не спеша отведу тебя домой, чтобы ты успокоилась. Я слышу, как каждая жилка в тебе трепещет, и говоришь ты словно во сне…
— Ах, если б это был только страшный сон — то, что твоя мать сжила со света мою.
— Доротка! — воскликнул Вилик и отпустил ее руку. — Ужасные слова сорвались с твоих губ!
— Как не могу больше скрывать от тебя своей любви, так не могу больше и таить, какую рану я ношу в своем сердце.
— Так, значит, моя мать была права, — вспыхнул Видик. — Вы незаслуженно порочите ее имя из-за того, что она отвергла твоего отца?
— Она отвергла его потому, что он был беден, и, несмотря на это, мстила ему, когда он полюбил другую. Она пошла на подлость и добилась, что отец потерял жену, а я стала сиротой.
— Продолжай! — крикнул парень, когда Доротка умолкла, подавленная страшными воспоминаниями. — Не отмалчивайся! Продолжай говорить правду или ложь, открой мне наконец, что встало между нами?!
— В ту пору вербовали солдат. Должны были взять и моего отца. Он скрылся вместе с остальными в лесу. Мать не могла с ним уйти — у нее на руках была я, всего несколько дней от роду. Когда она узнавала, что идут вербовщики, то оставляла меня у соседки, а сама пряталась в каменоломне, чтоб ее не схватили вместо мужа, как это случалось не раз с другими. Твоя мать выследила, где она укрывается, и сказала об этом солдатам. По ее наущению стали искать в каменоломне и действительно нашли там мою мать. Один из солдат привязал ее к своему коню и заставил бежать за ним до самого господского двора. Там ее бросили за решетку, где она должна была находиться, пока не объявится ее муж.
Доротка помолчала, рассказ стоил ей величайших усилий. Парень слушал, и кровь стыла у него в жилах.
— Когда отец пришел, мать хотели выпустить. Они отперли карцер, и в тот же миг она выскочила оттуда с диким хохотом. Ее лицо и одежда были в крови, платье разорвано, она набросилась на отца и стала рвать одежду и на нем. У нее отняли дитя, к этому добавилось утомление, боль, страх, молоко ударило ей в голову, и она повредилась в уме…
Снова Доротка прервала свой рассказ. Вилик был бледен, как призрак.
— Это и самих господ испугало. Они отпустили домой не только ее, но и мужа. Несчастная промучилась несколько дней и умерла. Она уже не узнавала ни мужа, ни ребенка. Солдата же, который ее схватил, терзали угрызения совести: он не знал, что у женщины, с которой он обошелся так бесчеловечно, был грудной младенец. Ему не хотелось оставлять этот грех на своей душе, и он рассказал, по чьему наущению так поступил. Мой отец пришел в ярость и хотел жестоко отомстить твоей матери, но при виде меня смягчился. Кто бы стал заботиться обо мне, если б ему пришлось, как предписывает закон, поплатиться жизнью за чужую жизнь? Однако он уличил твою мать в тяжком грехе и поклялся, что скорее погребет себя и меня в каменоломне, чем простит ей это. И пусть она не посылает за ним в свой смертный час…
— Стало быть, она это знала, и все же меня… — воскликнул Вилик, вспомнив, как настойчиво мать побуждала его снискать Дороткину любовь. Охваченный ужасом и скорбью Вилик пошатнулся, чуть не потеряв сознания.
Доротка вскрикнула, увидев, как этот крепкий парень клонится, точно подрубленное дерево. В испуге она подхватила его, напрягши все силы, и тем счастливо уберегла от падения. Она хотела привести его в чувство, но не знала, где взять воды. Тогда она выдернула несколько пучков травы, влажной от ночной росы, и смочила ему лоб.
Вилик быстро пришел в себя, но силы его были сломлены.
— Какая ты несчастливая, бедняжка, — проговорил он. — Выросла, не зная даже, что такое материнская любовь. Но, поверь, я стократ несчастнее тебя, хотя мать моя жива. Вижу, что на душе ее лежит тяжкий грех, и все же до последней минуты я должен чтить в ней мать. К своей матери ты можешь хотя бы обратиться в молитве и радоваться встрече с ней на небесах. Я знал, что мать моя жестокосердна, но никогда не поверил бы, что она способна на подобное злодейство. Кто не пережил того, что испытываю сейчас я, тот не знает, что такое отчаяние.
Его слова, однако, принесли Доротке облегчение. Они как бы сняли то тяжелое, гнетущее чувство, которое томило ее с того мгновения, когда она поняла, что оказалась во власти Вилика. Они вывели ее из унизительного состояния, когда, не будучи в силах противиться разумом, она должна была сдаться врагу ее семьи — врагу, в ненависти к которому, не зная его, клялась сотни раз.
