— Еще бы не рада, и зятя моего пусть не боится; когда бы ни пришла, всегда кстати будет. Он любит, когда обо мне вспоминают. С того времени, как я передала ему хату, он еще ни разу на меня угрюмо не взглянул. Я вообще ни в чем на него не пожаловалась бы, не будь он таким размазней — «господь дал, господь взял». Все, что ни сделает, — наполовину только. А ежели заметишь ему это, он в ответ: «Да ладно, и так сойдет, дело-то не ахти какое». Дочка у меня тоже не злая, но дом ведет уже не так, как я, бывало. Прифрантиться любит и мужа хорошо одевает. Говоришь ей: тот, кто хорошо хозяйствовать хочет, не должен особенно ни на себя, ни в себя расходовать, а она сердится. До чего дошли бы мы, старые хозяйки, поступая так, как теперешние молодухи, и что бы нам люди сказали? В наши-то времена всякие украшения грехом почитались, на голове мы ничего, кроме белого платка, не носили; окна не раскрашивали — бога прогневить боялись. У кого три раза в год жаркое готовилось, тот себя счастливцем считал, а то все больше репу да крупы разные ели, детям в школу одного только творожку давали, зато на все наши горы был один-единственный нищий. Куда бы он ни зашел, всюду пахтанье получал, тем и жил, а ведь ему сто лет без двух было, как помер, я тоже на похороны ходила… Ой, да я задерживаю тебя, ты куда собралась-то?
— Иду парня на свадьбу звать, завтра Верунка Адамова венчается на скорую руку.
— Сказывали наши, сказывали, как с костела пришли. Она вроде девка хорошая, да и он славный парень. Верно, лучше жить будут, чем первые-то супруги.
— Скорее всего, что так. Верунка не сует повсюду нос, как Ева, да и жених не такой балованный, как Адам.
— Я не о них, это не было еще достойное супружество. Первые христианские супруги — святой Иоахим и святая Анна. Только они не дружно жили, у меня в молитвеннике об этом притча есть.
— А что промеж двух таких великих святых выйти-то могло?
— Да уж ясное дело, из-за какой-нибудь святой вещи сговориться не сумели, а из-за какой именно — в молитвеннике не сказано. Я тоже хотела бы знать. Ну, а теперь уж я пойду… Когда мать к нам соберется, приходи и ты с ней, у нас нынче груш — ветки ломятся.
И они расходятся: старушка ковыляет к кресту — помолиться, а Цилка торопится передать приглашение.
Дни совсем короткие стали: только обедня кончится, вечер на пятки наступает. И если подружка хочет свою миссию еще засветло выполнить, как это приличествует, надо поторапливаться. Солнышко-то уже скоро и до заката доберется. К счастью, идти недалеко, домик столяра в деревне первый с краю, вот он уже на нее смотрит. Луг перейти, и у калитки окажешься.
Хоть Цилка и убеждает себя, что непременно последует совету бабушки Боубеловой, она все же пристально разглядывает траву: не мелькнет ли где клевер с четырьмя лепестками? Да вот же он! И не один, а много — целый пучок прямо у тропинки ей навстречу тянется. Она уже протягивает руку, но вовремя вспоминает: счастливы те глаза, что его увидят, несчастны те руки, что его сорвут. И побыстрей отворачивается.
Только вблизи можно различить, какой красивый у столяров домик. Карнизы белые, стены розоватые, а выступы темно-красные — по такой моде теперь всюду в горах дома раскрашивают. Под окнами горницы розовый куст топорщится, весь в бутонах, а ведь кругом о розах никто уж и не вспоминает. Гавел говорит, садик ему дороже, чем королю королевство, — и заметно, что он любит его и много с ним возится. Все деревья аккуратно подстрижены, словно копны сена, и стоят рядами, друг за дружкой, как солдаты. А плодов-то, плодов — каждый сук подперт. А вот и беседка, увитая белыми и красными бобами, ее за зеленью и не видно. Вот где понежится сестрица Цивковой, станет сиживать тут по воскресеньям да молитвенник читать! Но разве она так уж непременно сюда попадет? Ох, что молодуха Цивкова себе в голову вобьет, то исполнится. Ведь ее самое муж тоже долго сторонился, а она его все-таки одурманила. Задумала сестрицу сюда всунуть — своего добьется… Хоть бы только та не в нее пошла и Гавел был с ней счастлив…
Она проходит мимо хлева; три коровы оглядываются на нее, упитанные, пестрые, как разрисованные яйца. А что это над головой зашуршало? Да это же мухоловка из хлева вылетела, у нее там гнездо над колодой. Видно, хорошие тут люди живут, иначе мухоловка здесь не поселилась бы.
Неужто даже домового в доме нет, что нигде ни звука? Только голуби роются в борозде за домом, все белые как снег, да на дворе несколько куриц за петухом бродят. Петух что твой фазан — все перья золотые или красные. Увидев Цилку, он ни с того ни с сего машет крыльями, взлетает на заросший хмелем забор, напрягает шею, жмурит глаза и кукарекает три раза подряд изо всех сил, словно приветствует девушку.
