Цилка довольна. Раз петух поет, значит гостю в доме будут рады. Ясное дело, дома только старик, а Гавел ушел куда-нибудь. Вот хорошо бы! Все ее страхи и мучения разом бы кончились. Старик благоволит к ней, и она сумеет со всем справиться. Увидев Цилку, он всегда еще издалека кричит: «Это ты?!» И уж если он розмарин примет, то не позволит Гавелу какую-нибудь увертку сыскать, и ему придется стоять в свадебном шествии рядом с ней. А уж потом — будь что будет…
В сенях тоже пусто и тихо. Ага, тут, в уголке, стоит еще сундук жены старого столяра. Сколько птиц и цветов на нем намалевано! Теперь таких красивых сундуков уже не делают; покрасят в один какой-нибудь цвет, и ладно. Да, долго ему тут не простоять, сестра Цивковой быстренько вынесет его в амбар, а на это самое место водрузит свой сундук, чтобы доказать, что теперь она тут госпожа. А делать так не следовало бы, и если бы Цилка стала этой будущей невесткой, старый сундук обязательно остался бы на своем месте, на память. Такой хозяйки, какой покойница была, теперь днем с огнем не сыщешь; она все делала как полагается, не то что нынешние — как поудобнее. В один день, бывало, и постирает все, и масло собьет, и пазы в срубе глиной промажет, и хлеба напечет.
Но чу, послышалось что-то… Кажется, в горнице песок у кого-то под ногой скрипнул. И снова забилось Цилкино сердце, совсем как вчера, когда Верунка сообщила ей, что она с Гавелом в паре подружкой будет. Напрасно уговаривает она сердечко вести себя разумнее…
Дверь в комнату полуоткрыта. Ну, держись, не выкинь чего-нибудь от смущения! Она ступает на порог, хочет оглядеться, но ничего не видит, словно куриная слепота глаза поразила. В окне мигает что-то, там человек сидит, но она не может распознать, старик это или молодой, перед ней безостановочно вертятся какие-то колеса, она ничего не слышит, шум в ушах, словно лес перед бурей раскачивается… Кажется, это молодой; он держит перед собой лист бумаги, загородился ею, иначе давно бы девушку увидел. Лист весь испещрен значками — видимо, это газета; вот он переворачивает ее и наконец-то замечает Цилку. И краснеет, точно как и она.
О, Гавел не только самый лучший парень во всем Ештеде, он еще и самый красивый. Голову держит высоко, как олень, и ни один бук в лесу не вырос таким стройным.
— Благословен будь Иисус Христос, — произносит наконец Цилка, все еще стоя в дверях, но еле слышно, словно ей кто-то изо всех сил перетянул горло.
— Во веки веков… Милости просим, — отвечает Гавел, но и его слышно немногим лучше: похоже, и ему слова трудно даются.
— Спасибо на добром слове.
— Садись… Да зачем же на лавку, еще чего не хватало, садись вот сюда, к столу.
И Гавел придвигает ей красный стульчик.
— Да я сейчас же назад, стоит ли садиться?
— Может, сперва скажешь, что хорошего ты нам принесла?
— Не так уж и много, только сердечный привет от невесты Верунки Адамовой; у нее завтра свадьба немного на скорую руку, женихов дедушка разболелся и долю на этом свете, верно, не задержится. И вот она приглашает тебя в первый, во второй и в третий раз, чтобы ты, как женихов ближайший приятель, завтра утром непременно дружкой был и ее в любви и дружбе проводил в костел на венчание. Посылает тебе розмарин и платочек. Она сама пришла бы, да надо было в город — за фатой и туфлями.
Уф, вот и все. Слава богу! Цилка облегченно вздыхает. Все хорошо получилось, чудо как хорошо, словно по четкам все перебрала, ни разу не сбилась. И розмарин из рук не упустила, когда его на стол перед Гавелом клала. Вынула его аккуратно из платочка, платочек сложила вчетверо и букетик с бантами им прикрыла, чтобы если кто ненароком зайдет — не сглазил. Теперь ее дело сделано. Теперь очередь Гавела, пусть скажет. Интересно, что? А ну, как молодуха Цивкова посрамлена будет?
Нет уж, ясно, что не будет… Гавел глядит на розмарин и даже не улыбнется. Раздумывает — верно, хочет все же отказаться, причину подыскивает.
— Слышал я, слышал, как сегодня Верунку трижды в костеле оглашали, и подумал, что, верно, меня в дружки позовут, — серьезно говорит он Цилке, — но только, прежде чем дать согласие, я должен знать, какая подружка жениха поведет?
Вот оно! У Цилки даже дух перехватило.
— Поскольку у жениха горе, они большую свадьбу устраивать и много народу звать не хотят. Будет только один дружка да одна подружка.
— И подружкой скорее всего будешь ты, раз ты мне розмарин принесла?
Цилка кивает, но что с ней при этом творится, никакими словами описать невозможно.
— Тогда передай Верунке, что я благодарю ее за память, но быть на ее свадьбе дружкой не могу, — говорит он спокойно, словно о самых обыкновенных делах.
У Цилки кровь стынет в жилах.
— Неужто ты так обойдешься с невестой? — шепчет она, и губы у нее белеют прямо на глазах — вот они уже будто мел.
— Да я бы с радостью.
— За чем же дело стало?
— Другая подружка должна быть.
Цилка дрожит как лист. Значит, это верно: тогда, на гулянье, только сдутая пена его и приворожила?!
— Но Верунка никого больше не хочет, мы вместе в школу ходили, денечка единого порознь не прожили…
