Она знает, она хорошо знает, что Гавелу она не пара, но она никак не думала, что не может даже пройти с ним всего раз в жизни по площади, из костела в трактир, и там протанцевать три раза! Еще бы не помнить Цилке, что у нее и макового зернышка нет и что думать о Гавеле она даже во сне не смеет! Когда он ей снится — чуть не каждую ночь, — она обязательно встанет да лицо холодной водой ополоснет, чтобы сон не взял над ней силу, не подталкивал к Гавелу против воли. Значит, и такой малости ей Цивкова не пожелала. А вдруг кто-нибудь да и сказал бы, видя, как они за новобрачными из церкви идут: «А ведь эта парочка тоже недурна, им бы тоже пожениться не грех». Конечно, слова остались бы словами, но она запомнила бы их на всю жизнь и даже перед смертью еще вспоминала бы с радостью. А чему радоваться теперь? Она уже видит себя стоящей среди людей, как сухостой в лесу, без сердцевины, без сил — живой мертвец. Да и переживет ли она вообще тот день, когда он с другой гулять станет? Дай-то бог не пережить; родители уже старенькие, пусть они и ее возьмут с собой в могилу.
Да что это она! Разве Цивкова Гавеловы мысли высказывала? Зачем же принимать ее болтовню так близко к сердцу? Нет уж, Цилка не поддастся наговорам, не поверит, будто Гавел откажется с ней в паре дружкой быть. Ведь он танцует с ней всякий раз, когда музыка играет, и если бы ей не нужно было после второго танца домой уходить, он, пожалуй, танцевал бы с ней и дальше: не зря же он уговаривает ее остаться — времени, дескать, хватит, не станет отец браниться за четверть часика. На стародубском гулянье, когда ей разрешили подольше повеселиться, Гавел так ее руку и не выпустил. Хорошо, девчата ничего не заметили — они все ссорились из-за какого-то марципанового сердечка, которое одна у другой взяла. А в тот раз! Она на санках с гор сено везла — отцу выделили там кусочек луга — и вдруг Гавела увидела. В несколько прыжков оказался он возле нее и довез ей сено до самой околицы. Дальше она не разрешила, чтобы люди лишнего болтать не стали. И он не стыдился ее, хотя на ней была простая полотняная душегреечка. Особенного он тогда ничего не сказал, в словах путался, да и она не знала, о чем с ним говорить. Заметила его — и сразу в голове застучало, словно кто голову ей опорожнил да жернов туда сунул; зато он несколько раз поглядел на нее сбоку так сердечно, что никакими словами не выскажешь.
Тут Цилка снова прячет голову в траву. Как же могла она забыть, что он вовсе не по своей воле столько танцевал с ней на гулянье? Да она приворожила, околдовала его — вот в чем дело! Когда он в тот раз кружку пива принес, чтобы она отпила немного, она сдула украдкой, чтобы он не видел, всю-всю пену и только после этого выпила. Она хотела приворожить его, заставить танцевать с ней все время, и это ей удалось. Только поэтому, и ни по какой иной причине, был он возле нее. И поднялся потом на гору и сено помог свезти — чары, они ведь долго не теряют силу…
— Ай-ай-ай! Чья же это девка тут вся в слезах валяется? — раздается вдруг возле Цилки дрожащий, слабый голос.
Цилка стремглав вскакивает, лицо у нее огнем горит от испуга и стыда. А бояться-то и нечего. Это бабушка Боубелова, она живет на покое в том домике, что внизу, у леса стоит. До костела в Светлой ей уже не дойти, вот она и бредет по воскресеньям да по праздникам помолиться к кресту у ручья. Рассудительная женщина и очень опытная, но лучше день не поест, чем не посудачит с кем-нибудь, без этого она жить не может. Каждого встречного непременно остановит, уж она не отпустит человека, пока не наговорится вдосталь.
— Да это же могильщикова Цилка! — всплескивает она руками, узнав заплаканную девушку. — Что с тобой, девонька, чего ты так плачешь? Или у вас болен кто и ты за знахаркой бежишь?
— Нет, нет… Слава богу, нет!
— Так чего ж ты горюешь, бедняжка? Или парень решил тебя бросить?
Цилка вот-вот снова зарыдает.
— Для этого надо сперва, чтобы он был.
— А может, никому сказать нельзя, а он тем глубже в сердечке сидит?
— Да нет…
— Ты не подумай, я ничего выпытывать не собираюсь, да и не пристало мне о делах мирских судить да рядить, у меня иное перед взором и в мыслях. Но уж раз мы с тобой встретились, я расскажу тебе кое-что и дам совет, на случай, если ты когда-нибудь полюбишь того, кто тебя не любит. Мы не можем знать, милая девонька, что нам суждено, что ниспослано будет… Послушай-ка, что я расскажу…
И старушка, не спрашивая, хочет Цилка ее слушать или нет, нужен ей совет или не нужен, усаживается на траву, принуждает девушку сесть рядом и начинает рассказывать.
