— Нет, — коротко отрезала жена. Но Сильва-то помнила, что в духовке еще с обеда остался порядочный чугунок супа, в самый бы раз сейчас хозяину. Сильва знала, каково это — в стужу трястись целый божий день по грязным дорогам. Ей почти жаль сделалось хозяина, жаль, что тот не поест на ночь горячего. Однако она быстро опомнилась и сказала себе, что старостиха совершенно права, обращаясь с человеком, который перед ней так провинился, хуже, чем с посторонним.
— Может, есть хоть немного теплой воды, чтоб умыться? — после тягостной паузы спросил Антош.
— Нету, — насколько возможно, еще резче, чем в первый раз, ответила жена, хотя он прекрасно слышал, как булькает в котле вода.
И снова Сильва посочувствовала хозяину. Ей ли не знать, какое это наслаждение умыться с дороги — усталость словно рукой снимает. Но опять она сразу же одернула себя, упрямо подумав: «И поделом ему».
Антош хмуро посмотрел на жену, дважды резко оборвавшую его. Он давно готовился к этой встрече, знал, что вряд ли она будет иной, но все же был неприятно поражен. Только сейчас он заметил, что около жены сидит не одна из батрачек, а кто-то новый, и вдруг узнал Сильву. Та смерила его точь-в-точь таким же пренебрежительным взглядом, как в тот раз на лугу, когда он спрашивал, почему она не идет с остальными в трактир. Девушка поднялась и взяла кружку, чтобы зачерпнуть для старостихи свежей воды из колоды во дворе — та, бедняжка, вся дрожала.
Дорогой Антош слыхал, что ештедские парни обратили шутку в серьезное дело и Сильве вынесли несправедливый приговор. Он не мог простить себе, зачем не вернулся тогда и не отговорил парней от сумасбродной затеи. И злился на девушку, впутавшую его в глупую историю, о которой до сих пор повсюду рассказывали со смехом.
— Что тут делает эта девчонка? — не сдержал удивления и досады Антош.
На этот раз ответ последовал значительно быстрее и был не столь краток. Старостиха словно обрадовалась, что Антош сразу же проявил недовольство.
— Что она тут делает? — злорадно переспросила старостиха. — Служит у меня. Давно я хотела видеть рядом с собой приличную особу, которой, если потребуется, можно доверить детей и хозяйство, но никак не могла отыскать подходящую. Эта девушка — сущий клад. Уж она-то не станет липнуть к мужчинам, скорее позволит посадить себя в тюрьму, а если кто осмелится ее тронуть — и ножом пырнет, не задумываясь…
Теперь Антош знал, для чего здесь Сильва: жена пестовала в ней его врага, чтобы родной дом еще больше ему опротивел. Однако даже теперь он не позволил себе поддаться озлоблению. Миг, когда он в ярости схватился за трость, до сих пор отчетливо представлялся ему. До сих пор отзывался в его душе крик жены, и каждый раз, когда он вспоминал об этом, от стыда пот выступал у него на лбу. Что, собственно, изменит лишняя капля враждебности теперь, когда он свел счеты и с женой и с самим собою?
— Я уехал, — спокойно произнес он вместо ответа, — не раскрыв тебе цели своей поездки. Тогда я еще не знал, удастся ли она. Но теперь, когда все вышло, как я задумал, нам с тобой нужно поговорить. Завтра утром, после того как накормишь прислугу, поднимись ко мне: там мы сможем побеседовать спокойнее, чем в этой горнице, где так и жди, что войдет кто-нибудь посторонний.
С этими словами Антош снял со стены ключ от каморки, в которой провел ночь перед отъездом из дому, забрал шубу, мешок и трость, пожелал жене спокойной ночи и вышел прежде, чем Сильва вернулась со двора.
— Где ты пропадала? — раздраженно встретила хозяйка девушку, когда та появилась на пороге, с удивлением оглядываясь, куда делся ее недруг. — Послушала бы, как этот хам приказывал мне явиться к нему для важной беседы. Держался что твой князь. Этот зазнавшийся скотник думает — меня с поварешки кормили[4]. О чем он может со мной беседовать? Уж не о том ли, как долго я намерена его терпеть и когда укажу на дверь? Я ответила, что сыта им по горло. Велела сидеть в своей каморке и носа оттуда не высовывать. Пусть себе ждет, пока я соизволю прийти к нему для каких-то там переговоров…
— Ваша правда! Коли он не таит на душе ничего дурного, почему бы ему не сказать все здесь? — заметила Сильва, наивно верившая каждому слову хозяйки и потому убежденная, что Антош ушел не по своей воле, а по ее приказанию.
Старостиха действительно заставила Антоша прождать целое утро, к полудню он сам спустился в горницу, чтобы еще раз пригласить ее для разговора. Но услыхал, что еще до обеда его жена, забрав детей, куда-то уехала, а куда уехала и зачем взяла с собой детей — неизвестно. Прислуге никто этого не сказал, Сильва на каждый его вопрос строптиво повторяла: «Не знаю».
