Весь вечер старостиха высмеивала, ругала и стыдила девушку, пока та в сердцах не выбежала из горницы. И как Сильва ни защищалась от насмешек и упреков старостихи, в глубине души она сознавала, что и в самом деле заслужила их.
В тот вечер Сильва долго не могла уснуть — перебирала в уме подробности своего разговора с хозяином.
«Почему я послушалась его, почему? — спрашивала она себя в который уже раз, пока от тщетных и напряженных раздумий молотом не застучало у нее в висках. — Этот Антош, видать, очень дурной человек, коли один его взгляд внушает такой ужас. До сих пор я не была трусихой, да и его не испугалась, когда он в праздник налетел на меня словно буря, не побоялась я ни господ, ни тюрьмы. Чем же он сегодня смутил меня, почему я точно язык проглотила?»
Эти мысли не давали ей покоя. Пришлось встать среди ночи, выйти во двор и умыться из колоды студеной водой, чтоб охладить разгоряченную кровь. И тут Сильва поклялась всеми святыми, что нынче в первый и последний раз позволила хозяину запугать себя. Но когда она взглянула на звездное небо, пытаясь определить, скоро ли начнет светать, то увидела в окне Антоша свет. Девушка зарделась, словно его строгие глаза опять остановились на ее лице, и, опустив голову, на цыпочках прокралась в свою каморку. Она уже не знала, что и подумать о себе самой…
В порыве гнева, вызванного бестактностью жены, пославшей к нему посредницей в столь деликатном вопросе постороннего человека, служанку, которая, как она хорошо понимала, была еще и его личным недругом, Антош действительно направился к старосте. Тот состоял в родстве с его женой и прекрасно знал ее характер. По крайней мере не придется выступать в роли обвинителя, можно будет сразу перейти к делу.
Антош несколько раз приближался к дому старосты, но так и не переступил порога. Ему и впрямь не хотелось давать людям лишний повод для пересудов, выставлять жену на посмешище. Он только обошел вокруг трактира, так и не решившись взяться за дверную скобу, и ни с чем вернулся в свою комнату. Там он старательно писал и что-то подсчитывал, а Сильва обо всем этом столь же старательно докладывала хозяйке.
В конце концов девушке все-таки удалось избавиться от странного чувства, мучившего ее, стоило ей подумать об Антоше или увидеть его издалека. Она стыдилась этого чувства перед самой собой и особенно перед старостихой, высмеивала себя, злилась на свой дурацкий характер, короче говоря — боролась с новым и непривычным чувством так упорно и искренне, что наконец переборола его. Чтобы доказать старостихе, как она исправилась и поумнела, Сильва легко и беспрекословно согласилась подсматривать за Антошем в щелку у дверного косяка. От ее взгляда не ускользал ни один его жест. Сначала она испытывала тайное злорадство, сознавая, что может незаметно наблюдать за ним. Но вскоре ей уже доставляло какое-то необъяснимое наслаждение быть с ним почти рядом долгие часы, видеть его задумчиво склоненным над счетами и книгами или неподвижно застывшим у окна, вперяющим взор куда-то вдаль, в горы. Она отмечала в душе каждый его вздох, малейшее движение, гадала, о чем он думает, и удивлялась, как это он может все дни и все вечера проводить в одиночестве, в полном одиночестве.
Но еще больше удивляло Сильву, что при всем желании ей не удается уличить хозяина ни в каком неблаговидном поступке. Старостиха сообщила ей по секрету, что, оставаясь один, Антош пьет и играет сам с собой в карты, чтобы потом ловчее обыгрывать других, и еще — что к ее мужу приходят любовницы. Но Сильва не видела у него посторонних людей, не сидел он и за картами или за бутылкой, а ведь она раз двадцать на день приникала к его дверям, а порой не отходила от них целыми вечерами. И всегда, как уже было сказано, он только писал да считал.
— Что же такое он там пишет и считает? — жадно допытывалась старостиха. Она дала Сильве ключ, который, по ее мнению, должен был подойти к дверному замку каморки Антоша, велела пробраться туда в его отсутствие и взять из бумаг хоть какой-нибудь крошечный листок. Но на этот раз Сильва отказалась столь же решительно, сколь охотно исполняла раньше все поручения хозяйки. Сама старостиха войти к мужу не осмеливалась, боясь, как бы он ее не застал, и не могла удовлетворить свое любопытство.
