Антош дал себе слово, что не сойдет с места, пока не вернется жена, хотя бы пришлось сидеть в горнице год. Он понимал: старостиха уехала, чтобы досадить ему. И не уходил назло Сильве, без конца сновавшей вокруг. Куда бы он ни глянул, везде натыкался на ее колючий взгляд, с явным удовольствием она подстерегала каждое его нетерпеливое движение, чтобы — как полагал Антош — все передать хозяйке. Своей молчаливой неотступной слежкой она довела Антоша до белого каления, он даже был доволен, что парни тогда упрятали ее в темную. Уж теперь-то он не стал бы этому препятствовать: у девчонки не только буйный нрав, но она еще и зловредна. Впрочем, чтобы не доставлять ей радости, Антош старался сдерживаться. Внешне спокойный, он ждал, пока наконец под вечер не вернулась старостиха. Она приехала без детей, чего Антош в первый момент не заметил.
— Я просил тебя вчера уделить мне несколько минут, — серьезно начал он, не дожидаясь, пока Сильва покинет горницу, — но ты нарочно меня избегаешь. Мне не остается ничего иного, как пойти к старосте и поставить его в известность об отношениях между нами и о том, что я предполагаю сделать. Я не хотел, чтобы по всему свету звонили о наших несогласиях, но ты сама меня вынуждаешь…
Угроза мужа все же проняла старостиху. Вот обрадуется изгнанный зять, когда узнает, что Антош жаловался на нее старосте! И без того он, верно, смеется над ней, прослышав, как у них все обернулось. Хотя повсюду было известно, что в усадьбе ссорятся, но нелады между супругами — дело привычное, это бывает чуть ли не в каждом доме. Семейным распрям никто не придавал серьезного значения: поговорят, посудачат, а там займутся другими сплетнями и забудут. Но чтобы старосте пришлось мирить супругов, да еще по требованию мужа, — такого до сей поры не бывало. Как ни любила старостиха заводить новую моду, в этом она вовсе не стремилась быть первой и послала к Антошу Сильву спросить, что у него там за дело.
— Коли не таит он на душе ничего дурного, — повторила старостиха вчерашние слова Сильвы, чтобы та охотнее взяла на себя роль посредницы, — пусть скажет тебе все, что сказал бы мне.
Но сама рвала и метала в ярости оттого, что вынуждена послать к нему свою служанку.
Сильву поразила искренность слов Антоша, обращенных к ее хозяйке. Она догадалась, что его стремление говорить с женой — нечто большее, чем простая прихоть. Манера его обхождения с ней также немало удивила Сильву. Из рассказов старостихи она составила представление, будто он обращается с женой примерно так же, как обращался с ней самой ее дядюшка, то есть грубо и резко, однако Антош говорил лишь очень настойчиво, а вовсе не злобно. Она решила защитить хозяйку от его нападок, и едва Антош раскрыл рот, сразу же воинственно встала рядом с ней. Но когда он замолчал, Сильва уже не знала, что ему возразить. Хоть она и была настроена против Антоша, но обладала здравым умом и заметила, что хозяин не требует от жены ничего несправедливого и тем более — оскорбительного. И потому охотно поднялась к нему, чтобы от имени хозяйки вступить в переговоры. Ее радовала возможность еще разок позлить хозяина.
Когда Сильва вошла, Антош стоял у окна, задумчиво глядя на окутанные вечерним сумраком горы. Он обернулся к девушке и спокойно стал слушать, как бойко она излагает ему полученный от старостихи наказ. Ничто не выдавало его негодования. Но когда Сильва завершила свою тираду назидательным «чтобы раз и навсегда положить конец всем этим выкрутасам», — он молча, с достоинством указал ей на дверь. Сильва невольно смолкла и без возражений подчинилась.
В смятении выбралась она из его комнаты, сама не зная, каким образом оказалась за дверью. Ни в чьих глазах не видела она подобной вспышки гнева. А ведь ее дядя умел глядеть достаточно грозно, не менее грозно сверкала очами и старостиха, говоря о муже. Но все это совершенно не шло в сравнение со взглядом Антоша. Даже в тот раз, когда Сильва ранила его, он не посмотрел на нее так.
Девушка не могла прийти в себя. От этого взгляда ее бросало то в жар, то в холод. С детской наивностью она даже решила, что Антош сглазил ее: утерлась белым платком, посмотрела на свои ноги и потом на небо, пыталась отвести дурной глаз другими столь же надежными способами — ничто не помогало, невозможно было избавиться от неприятного, тягостного чувства, вызванного неясным сознанием совершенной ошибки. В тот день Сильва впервые получила представление о том, что значит быть не в ладу со своей совестью, и поняла: старостиха воспользовалась ею для чего-то дурного, на что не следовало соглашаться.
Она не ответила старостихе ни всерьез, ни с шуткой, когда та сердито допрашивала, куда подевалась вся гордость Сильвы и почему она без единого возражения позволила выставить себя из комнаты, точно последнюю скотницу.
— Сама не знаю, — вот все, что она попыталась произнести в свое оправдание. — Когда ваш супруг указал мне на дверь, я почувствовала, что не могу там больше оставаться, что и входить-то мне к нему не стоило. И я ушла.
