— Не удивляюсь, что ты на меня сердишься, — уже более серьезным тоном продолжал Антош, заметив ее смущение. Он еще раз проверил содержимое кожаной дорожной сумы, перекинул ее через плечо. — Ты, верно, думаешь, что я участвовал в затее наших парней с судом, хотел отомстить тебе за эту красную полоску на руке, но ей-же-ей, ты ошибаешься. В голове у меня давно совсем другие мысли. И поверь, я был слишком занят, чтобы думать о том, как обуздать твой буйный нрав. Уже на следующий день после праздника весь мой гнев остыл, я почти и забыл про тебя! И только подосадовал, когда узнал по возвращении, что наши парни подали на тебя жалобу, да еще и от моего имени. Ни за что бы я не допустил этого, не будь я в то время далеко от здешних мест. Правда, доказать тебе я ничего не могу, да если бы и мог, ты бы мне все равно не поверила, не так ли? Ты относишься ко мне как к врагу и всем своим поведением хочешь показать, что и ты мой враг. Науськиваешь на меня хозяйку, разжигаешь ее вражду ко мне и мешаешь нам договориться. Я очень скоро догадался, голубушка, для чего старостиха взяла тебя на службу. Вот почему возмутило меня, когда ты явилась ко мне посредницей. Ну, что бы ты передала моей жене? Ведь ты вывернула бы наизнанку каждое слово, переиначила бы в самом дурном смысле…
Пока хозяин справедливо упрекал ее, Сильва молчала, но последнего упрека она не вынесла.
— Переиначила бы?! Ну нет, этого бы я не сделала! — пылко воскликнула девушка. — Я, и правда, рада вас позлить, но врать!.. Нет, на это я не способна, хоть бы даже и ненавидела вас. Спросите хоть старостиху. Я бы ох сколько могла на вас наплести! Ведь это она меня посылала, чтобы я исподтишка следила за вами и сообщала ей обо всем, что вы здесь делаете. Выспрашивала, не пьете ли, не приходят ли к вам тайком девушки, не играете ли в карты, но я честно отвечала, что вы все время пишете да считаете, редко когда оторветесь и постоите у окна…
Сильва не могла продолжать, голос ее задрожал от волнения и обиды: хозяин считает ее вруньей!
Антош вновь горько усмехнулся. Девушка приоткрыла ему такую сторону в характере жены, какой он до сих пор не знал. Он все же полагал, что она слишком горда для подобных низостей. Вместе с тем он с удивлением отметил, как разволновало Сильву его подозрение, будто она может солгать. Губы ее сердито вздрагивали, в глазах застыли крупные слезинки гнева. По всему было видно: она не притворялась оскорбленной. Антош чувствовал, что огорчение девушки искренне. Он пристально вгляделся в нее, потом сказал:
— Охотно верю, что ложь тебе противна. Для меня тоже нет ничего на свете более отвратительного. В доказательство, что я не считаю тебя лгуньей, попрошу тебя об одной услуге. Мне нужно договориться с твоей хозяйкой. Передашь ли ты — не ради меня, а ради нее самой — то, что я тебе скажу? Знаю, она тебе доверяет, однажды ты уже должна была стать между нами посредницей — лучше всего если она услышит о моем решении от тебя.
Сильва кивнула, не сводя с него своих больших черных глаз. Она уже справилась со смущением. Но в ее взгляде не было нескромного любопытства, которое Антош замечал раньше, — только непритворное внимание.
— Нет нужды рассказывать тебе, какие отношения у меня с женой. Ты, конечно, знаешь все в подробностях и слышишь об этом с утра до ночи. Не пристало мне и вдаваться в объяснения насчет того, права она или нет, я перейду к делу. Короче, в глазах старостихи я дурной человек. Я охотно и навсегда освободил бы ее от обязанности жить с супругом, которого она считает недостойным, если бы у нас не было детей, а у меня матери и если бы я не стремился всегда поступать так, чтобы не краснеть перед памятью отца. Но я обещал ей, что попытаюсь найти решение, которое удовлетворило бы обе стороны и от которого не слишком пострадали бы дети. Мне удалось найти выход, и я уже начал осуществлять свой план…
Антош вынужден был на минуту умолкнуть, силы оставляли его. По его учащенному дыханию Сильва догадывалась, что в нем происходит. Он прислонил голову к столбу галереи и продолжал:
