Потом она оглянулась в сторону дома и, видимо, убедившись, что никто на нее не смотрит, опустилась посреди сада на колени, сняла с правой ноги башмачок и, размахнувшись, перебросила его левой рукой через голову.
Антош улыбнулся. Теперь он уже знал, что это не привидение. Будь женщина призраком, зачем ей допытываться у таинственных сил, в какой стороне находится тот, кому принадлежит или будет принадлежать ее сердце.
Рука у загадочного существа была сильная, башмачок перелетел через весь сад и упал за оградой, близ дороги, по которой пришел Антош. Женщина выпрямилась и выбежала за башмачком из сада, но опоздала: на снегу за оградой башмачка не было. Какой-то мужчина опередил ее, поднял башмачок и теперь с любопытством его разглядывал. Это был башмачок из черного бархата, с серебряной пряжкой и красным каблучком, какие носили тогда ештедские девушки по праздникам. Обладательница башмачка могла не стыдиться, что его поднял кто-то чужой: он был совсем новый и маленький, но, увидев его в руках Антоша, она вздрогнула.
Вздрогнул и Антош, когда, оказавшись с привидением лицом к лицу, узнал в нем Сильву.
Оба безмолвно смотрели друг на друга, видимо одинаково ошеломленные неожиданной и не слишком приятной встречей. Наконец Антош прервал молчание и холодно, с усилием произнес:
— Ты бросила мне свой башмачок — не для того ли, чтобы я получше рассмотрел каблук, под которым, как ты мечтаешь, у тебя будут все мужчины?
Не отвечая на его неловкую шутку, Сильва протянула руку за башмачком.
Молчание девушки было Антошу так же неприятно, как и неожиданная встреча с ней. Он истолковал его как знак до сих пор не изжитой неприязни к нему. Видно, злой дух послал ему эту девчонку именно в тот день, когда он мечтал отдохнуть под родным кровом. Что ей, собственно, здесь нужно? По какому праву изображает она хозяйку этого дома, словно в насмешку над его сокровенной мечтой о семейном уюте? Но тут его пронзила страшная мысль.
— Не заболела ли моя матушка? Не потому ли старостиха прислала тебя к ней? — воскликнул он.
Сильва опять молча покачала головой, дыша тяжко, словно больной, которого бьет лихорадка. Если бы не густая тень, Антош мог бы заметить, что за короткое время, пока девушка стояла с ним рядом, она несколько раз попеременно то смертельно бледнела, то заливалась густым румянцем. В ответ на испуганный вопрос Антоша она быстро повернула к дому, жестом приглашая его следовать за собой.
Антош шел, не понимая, как связать воедино все, что он видел, но времени на размышления не оставалось. Сильва открыла дверь маленькой горницы, и Антош застыл на пороге, пораженный неожиданной картиной.
Приятным теплом повеяло на него от празднично убранной горенки, окна которой мороз так разукрасил ледяными узорами, что казалось, будто они окованы серебром. В углу за столом под иконами сидела его мать. Единственный раз в году стол был покрыт белой скатертью. По обе стороны Ировцовой сидели сыновья Антоша. Их лица дышали здоровьем и цвели, точно розы. Мальчики осторожно держали ручонки на груде мелких монет, лежавшей под скатертью, чтобы, согласно старинному поверью, весь год в доме не переводились деньги.
Антош огляделся еще раз: туда ли он попал? Да, это была старая горенка, в которой он знал каждый предмет. На прялку в углу сегодня ради праздника был наброшен белый платок, рядом с кропильницей висело пестрое вышитое полотенце, которое мать вынимала из сундука лишь по самым торжественным случаям, а поверх цветастых тиковых наволочек на застланной постели для большего парада красовалась чисто выстиранная и выбеленная на майском солнышке рассевка[5]. Ировцова получила ее в приданое от своей покойной матери. Бедной женщине не пришлось из нее сеять, и рассевка, как Антошу было известно еще с детства, хранилась для подобных исключительных случаев. Вместо лучины на столе стояла сальная свеча, вокруг которой грудой лежали яблоки, груши, рождественские булки и орехи. Но все это было не тронуто, и к майоликовым тарелкам с красными цветами и синими каемками никто не прикасался. Ужин еще шипел и клокотал на плите в кастрюлях и горшках. Бабушка как раз говорила внукам, которыми уже овладевало нетерпение, что нынче людям не подобает приниматься за еду раньше, чем насытятся животные и деревья, которые их целый год кормят. Ведь когда-то им тоже надо отдать предпочтение, чтобы они познали человеческую благодарность: во многих домах, где люди то ли по забывчивости, то ли из равнодушия не соблюдали этого стародавнего обычая, деревья и скот, бывало, так гневались на нерадивых хозяев, что коровы и козы переставали давать молоко, а деревья — плодоносить. Посреди рассказа старушка бросила взгляд на дверь и онемела от изумления. Мальчики оглянулись, вскрикнули, повскакали с мест и в мгновение ока оба повисли на отцовской шее. Антош думал, что не выберется живым из их объятий.
