Антош так разволновался, что не мог больше усидеть в бричке, соскочил на дорогу и велел кучеру возвращаться в город. В усадьбе кучер был ему не нужен. Оставшись один, Антош почувствовал, что от сердца немного отлегло, но лишь на мгновение. Новая волна печали нахлынула на него при взгляде на дорогую его сердцу, такую знакомую картину: горы перед ним вздымались к небу, словно крепостные стены из серебра и хрусталя, озаряя своим сиянием медленно расползавшийся по лощинам сумрак. В каждом крестьянском доме на склонах Ештеда, даже в самой бедной лачуге, уже зажигали свечи и садились за общий ужин. На дорогах и тропинках не было ни души, только его собственные шаги нарушали тишину рождественского вечера, только он брел устало, в полном одиночестве, среди льда и снега, не зная, где приклонить голову, куда, собственно, он имеет право войти, в чьем доме его с радостью встретят. Казалось, в целом свете нет человека более одинокого, чем он. Никогда еще столь остро не ощущал он своей неприкаянности, как в эту минуту. И всякая новая мысль о выпавшей ему участи лишь усиливала горечь. Кем он был? Гражданином без права на жительство, мужем без жены, отцом без детей. Найдется ли где человек, поставленный в такие же мучительные условия?! А выпутаться невозможно, сколько ни ломай голову! Он был лишен домашнего очага и не мог основать новый, был обманут в любви и не имел права искать ей замену, был отцом и против воли жил вдали от детей…
Антош громко рассмеялся, но смех не облегчал его душу, а только еще больше ранил ее. В какой странный мир послал его творец! Какие запутанные законы установили для себя люди, не довольствуясь святыми заповедями! Что там думает старый господь бог, глядя с высоты небес на землю, уготованную им для чад своих, на землю, прекрасную, как рай, из которой они в греховном ослеплении сделали преддверие ада? Где та любовь, что дана людям свыше, дабы они приблизились к богу, познали его и восславили за бесценный дар жизни? Плохо же поняли его люди, ибо жизнь их стала не радостью, а тяжким жребием. Разве допустят они, чтобы победила правда? Разве не почитается у них ложь добродетелью? Разве, и в самом деле, они карают лишь того, кто заслуживает кары? Не страдает ли подчас вместо грешника невинный? В чем, например, провинился он, Антош? За какие прегрешения стал изгоем? И какое наказание постигло старостиху, отравившую и искалечившую ему жизнь? Разве не единственное и самое сокровенное его желание — всегда и во всем выполнять свой долг? Он мог сказать себе с чистой совестью, что отроду никому не причинил вреда и, наоборот, многим старался помочь, что верно и искренно любил, а вот сейчас он один среди ночной стужи, и негде ему приклонить голову. Только за плату! Все приходится покупать за деньги: пищу, кров, доверие, привязанность, сам же он не имеет ничего и никому не нужен. Почему он должен нести крест в наказание за дурной нрав жены, а не она сама? Странно это все, странная справедливость царит в мире…
Внезапно прямо перед Антошем, на гребне горы, сквозь пелену тумана замерцал слабый красноватый огонек, будто звездочка, боязливо проглядывающая сквозь грозовую тучу… На глаза Антоша навернулись слезы.
Как же он мог забыть о ней, о своей дорогой матушке? В ту минуту, когда он, неблагодарный, называл себя изгоем, взыскуя счастья, ее старая рука зажгла в отцовской лачуге скромный огонек, словно звезду надежды, с упреком указав ему путь к родному дому, где о нем вспоминают с любовью, которую не нужно покупать, где он встретит добродетель, перед которой может склониться. Там, там всегда была приготовлена подушка для его усталой головы, там находится самый мудрый советчик, самый ласковый утешитель — материнское сердце. Там он мог излить свою скорбь и набраться сил для новых борений с судьбой. За то, что есть на земле материнская добродетель, он мог все простить миру, богатый материнской любовью, мог отказаться от всякой иной, ради материнского сердца мог отречься от всех земных благ! Мать была для него целым миром и всей его семьей! Как мог он тосковать и печалиться, имея такое богатство? Что за странное, никогда прежде не испытанное беспокойство возникло в нем? Откуда взялось это недовольство всем светом? Эта тревога? Эта жажда некоего неземного счастья?
