В течение тех нескольких дней, которые Антош проводил в усадьбе, супруги не давали прислуге поводов для сплетен. Старостиха больше не уезжала и не отстраняла детей от мужа. Она понимала, на какие крайние меры может решиться Антош, и побаивалась дразнить его. С тех пор как он передал через Сильву, что окончательно порывает все связывавшие их узы, при встречах с ним она держалась внешне спокойно и равнодушно, словно была вполне удовлетворена тем, как сложились их отношения. И всем сообщала, что Антош завел торговлю лошадьми согласно ее желанию; даже Сильва теперь не слыхала от нее тоскливых вздохов и жалоб. Более того — старостиха прилагала все усилия, чтобы девушка забыла, как она восприняла известие о втором отъезде мужа, смеялась над своими тогдашними переживаниями и просила у Сильвы прощения за то, что напугала ее истерикой и слезами, — мол, все это объясняется начинавшейся в ту пору болезнью. Впрочем, старостиха проявляла равнодушие не только к мужу. Ко всему на свете она относилась с презрительным безразличием, и никто не смог бы догадаться, что все это лишь напускное. Она нигде не бывала, кроме костела, ни с кем не общалась, кроме как с людьми, славившимися своей набожностью. Если где-нибудь в округе был церковный праздник, она являлась туда первой. Дивясь этому превращению, люди говорили, что старостиха перебесилась и поумнела. И кто бы поверил, что сейчас она еще более, чем когда-либо, далека от разумных мыслей и действий. Завесив окно, она целыми вечерами простаивала перед зеркалом, натирая лицо дорогими мазями и маслами, чтобы сохранить белую и нежную кожу, или расчесывая все еще густые волосы и примеряя драгоценные украшения, в которых некогда нравилась Антошу. Но еще меньше люди поверили бы тому, что усердней, чем костелы, посещает она старого Микусу в его лесной хижине под Ештедом. Она отправлялась туда лишь в самые темные ночи, вела себя осторожнее, чем в молодые годы, и никому не удавалось встретить ее на пути к лесу. Видимо, теперь она советовалась с Микусой о делах более тайных и важных, чем прежде, если скрывала эти встречи как самое страшное прегрешение. Даже Сильва ничего не знала об этих свиданиях, с которых старостиха возвращалась словно одурманенная. Потом она тряслась в своей постели как осиновый лист, бормотала что-то невнятное, обращаясь к невидимым собеседникам, изо всех сил защищалась от кого-то, а порой извивалась, точно в судорогах. Но даже самые сильные припадки она переносила в одиночестве и никого не звала на помощь.
Все хозяйство старостиха возложила на Сильву. Земные дела были для нее теперь слишком ничтожны; больше всего любила она сидеть в саду или в своей комнате с какой-нибудь религиозной книгой. Сильва была единственным связующим звеном между нею и грешным миром. Антош тоже вел переговоры со старостихой через Сильву. Но и с девушкой он был скуп на слово, хотя не мог обвинить ее в каких-либо некрасивых поступках. Просто ему не хотелось говорить с ней, да и она явно его избегала. Между ними уже не было открытой вражды, но не было и приязни. О разговоре на галерее ни один из них не упоминал.
Первый и второй рождественский сочельник после разрыва с женой Антош провел среди чужих людей, но когда самый большой праздник в году приближался в третий раз, он уже не смог побороть желания побыть с детьми, увидеть, как они обрадуются его подаркам. Всюду по пути он замечал приготовления к празднику: родители и дети с нетерпением ждали сочельника и уже заранее предвкушали удовольствия семейного торжества. Все будто нарочно только об этом и говорили. И Антош постарался забыть, что старостиха встанет между ним и светлым праздником, как призрак, под взглядом которого слова стынут на губах. Он накупил игрушек, набил карманы конфетами и отправился в горы.
Всю дорогу он в самых розовых красках представлял себе встречу с детьми, их восторг, когда они увидят подарки, и был счастлив, что с каждым часом приближается к дому. И вот под вечер он подъехал к родным горам, и в предзакатном сумраке забелела башенка их деревенского костела, откуда через снежные заносы доносились звуки благовеста, пронзив его сердце сладкой болью воспоминаний обо всем, что было и что никогда уже не повторится. Неожиданно смелость покинула Антоша, он готов был повернуть назад. Им овладело предчувствие, что там, наверху, его ждет какая-то новая беда.
