— Я никого не намерена осуждать, — наставительно сказала она, — и потому не берусь утверждать, что лицемерие распространено среди охрановцев сильнее, чем повсюду. Но я уверена, что в добродетелях они далеко уступают нам, пастве церкви, единственно несущей людям спасение. Как не согласиться с Сильвой: мерзко они поступают, выдавая замуж и женя свою молодежь, словно у нее нет ни сердца, ни души, а этот их развод — уж просто срам. Какая уж тут добродетель, коли один из супругов еще при жизни другого вправе помышлять о новом браке? Что это за религия, ежели она не учит человека самоотречению во имя бога? Господь нам повелел: «Да обладает каждый одной лишь женщиной, одним мужчиной, и да не развяжет он того, что связано мною, покуда не развяжу я сам». Они же связывают без рассуждения и совести, развязывают и вновь связывают себя лишь в угоду похоти. Насколько же возвышенней наша вера! Только сравнивая ее с другой, вижу, что она — венец всего сущего, единственно истинная вера. До чего же, к примеру, святое дело наши монастыри. Там ты еще на этом свете отрекаешься от всего земного, живешь лишь богом единым. Я видела всего один монастырь, но до самой смерти его не забуду. Послушай, Сильва, я тебе о нем еще не рассказывала, ты ведь любишь знать, что бывает на свете. Как-то в канун святого Яна отправилась я в первый раз паломницей в Прагу, да по дороге упала и вывихнула плечо. Привели меня в монастырь к альжбетинкам. По пути я вся тряслась не столько от страха, что мне станут вправлять руку, сколько со стыда, что ко мне прикоснется чужой мужчина — лекарь. Вступила я в большую белую залу, где было много непонятных вещей, и расплакалась навзрыд. Тут входит женщина в черном платье, на голове — белый платок. Лицо бледное и какое-то просветленное. И говорит она мне ласково: «Не бойся, бедняжка, я постараюсь не причинить тебе лишней боли». С этими словами она взяла меня за локоть своей нежной рукой, в которой, однако, оказалось больше силы, чем у троих мужчин, и не успела я опомниться, как плечо мое было вправлено и перевязано. Из-за сильной лихорадки пришлось провести там несколько дней. Я с радостью осталась, мне и вообще-то не хотелось оттуда уходить. Не будь у меня дома маленького Антоша, я бы насовсем осталась там служанкой. Лежала я и все дивилась этим святым женщинам: они ухаживали за нами, бодрствуя днем и ночью, с безмерным терпением помогая людям. Не сторонились самых ужасных ран, заразы, не боялись смерти. Утешали умирающих в их последний час, обряжали их, словно сестры родные, перед тем как положить в гроб, и все в безвестности, во имя одной лишь завещанной богом любви к ближнему. Никто не знает их имен, никто о них никому не рассказывает. «Вот истинно праведная жизнь, — думала я не раз, — а мы, сея да собирая урожай, живем лишь вполовину, не помышляя ни о чем, кроме хлеба насущного».
— Ах! — задумчиво вздохнула Сильва, когда взволнованная воспоминаниями старушка умолкла. — По мне, это не жизнь, а смерть. Заживо схоронить себя меж четырех стен, видеть одни болезни да нищету! Хоть и хорошо это, что есть на свете люди, думающие лишь о служении ближнему, да, видать, в моих жилах течет иная кровь. Я бы ввек не свыклась с тамошней жизнью…
— Тому, кто желает приносить людям пользу, не обязательно идти в монастырь, — возразил Антош. — Таким же ангелом-хранителем, как эта монахиня, может стать любая женщина везде и всюду. Помимо телесных, на свете есть множество других ран, которые тоже нужно кому-то врачевать, — добавил он, и, поймав его взгляд, Сильва радостно вспыхнула. Но тут же все замерли и стали прислушиваться: внизу, в деревне, звонили к полночной мессе.
— Ни за что бы не поверила, что уже двенадцатый час, — удивилась Ировцова.
— Как дети попадут домой? — озабоченно спросил Антош, в душе упрекая себя, что так долго не вспомнил о них: во время разговора мальчики тихо уснули среди игрушек.
— Очень просто, — решила Сильва, — я возьму на руки одного, а вы — другого. Поможете мне донести их до усадьбы и вернетесь сюда. Об остальном я сама позабочусь.
Не ожидая, пока Антош выразит согласие, она принялась закутывать детей в теплые платки. Сильва торопилась, чтобы не оставить дом без присмотра, — ведь скоро все отправятся в костел. Она тоже была смущена: как могло статься, что во время разговора она потеряла счет времени…
Ировцова успокаивала Сильву: мол, они доберутся до дому еще прежде, чем церковный колокол начнет звонить в третий раз. Хотя вдова не верила в злых духов, все же она окропила уходящих святой водой из кропильницы. «Береженого бог бережет», — заметила она, когда Сильва стала протестовать, что-де в этом нет нужды, потому как нынче злым духам заказано подступаться к людям.
