Зато Ировцова приветствовала сына радостней обычного. С живостью молодой женщины поднялась она с лавки у окна, где молилась, держа в руках четки, трижды благословила сына именем божьим, сама подала ему стул, чтобы отдохнул с дороги, и поспешила к печке — разжечь огонь. Ей хотелось при его свете посмотреть на сына, так долго отсутствовавшего, с такой тоской ожидаемого. Но Антош не дал высечь огонь, взял из рук матери трут и кресало, — мол, хочется посумерничать. В душе он надеялся, что еще появится некто третий и разведет огонь.
Старушка охотно согласилась. Подсела в темноте поближе к сыну, не подозревая о его неблагодарных мыслях. Взяла Антоша за руки, коснулась его волос, лица, словно хотела убедиться, здоров ли он, весел ли. Мать держалась как-то странно, взволнованно, даже рассеянный Антош не мог этого не заметить. Наконец он прямо спросил, не больна ли она.
— Нет, просто я очень беспокоилась…
— Что-нибудь с детьми?!
Антош произнес бы еще одно имя, неотступно вертевшееся в его голове и просившееся на язык, но с тех пор, как он переступил материнский порог, что-то удерживало его. Он сам не понимал, что произошло, отчего он стыдится произнести при матери имя Сильвы.
— Слава богу, дети здоровы, и в хозяйстве вашем все идет своим чередом; беспокоюсь же я о тебе…
Когда Антош услышал, что речь лишь о нем, с души его свалился камень.
— Напрасно вы волновались, я чувствую себя как нельзя лучше.
— Храни тебя господь и впредь. А я-то боялась, что не увижу тебя больше в добром здравии.
— Почему, матушка?
Ировцова долго не хотела признаться, но Антош настаивал.
— Не выходит у меня из головы твоя жена. Все о ней думаю.
— О старостихе? Из-за чего же?
— Знать бы, что она замышляет.
— Не забивайте себе этим голову, матушка. Уверен, она только рада, что я не мозолю ей глаза. Сейчас я ни в чем не могу ее упрекнуть. Верно, она со мной не разговаривает, когда я приезжаю домой, но и назло ничего не делает. А мне от нее больше ничего и не надо. Может, вы узнали, что она опять, как в прежние времена, жаловалась на меня?
— Такого не слыхала. Людям она не жалуется, горда слишком, не хочет показывать соседям свой гнев да обиду, боится, чтобы не проведали они, отчего ты ушел. Но я-то сердцем чую, как это ее гложет, и не надейся, что она когда-нибудь тебя простит, Антош. Ты глубоко уязвил ее — высвободился из-под ее власти, и теперь ей ни с какой стороны к тебе не подступиться. Голову даю на отсечение, что она дни и ночи только о том и думает, как бы снова заполучить тебя в свои руки. Представься ей такая возможность — ни перед чем не остановится. Своим равнодушием да благочестием она хочет тебя только успокоить и обмануть, чтобы ты, не дай бог, не доискался, что она замышляет…
— Довольно, матушка, неохота мне про нее ни слушать, ни говорить.
— Не от скуки я завела об этом речь, Антош, я и в самом деле тревожусь. Слушай, я еще не все тебе сказала. Когда по ночам мне не спится, я встаю и молюсь возле окна, вот где ты сейчас сидишь. Не раз видала я перед рассветом, как она выходит из лесу вон там, под самым Ештедом, и направляется в сторону усадьбы. Мимо какого дома ни пройдет, повсюду воют собаки, и недаром — ведь идет-то она из сторожки деда Микусы, а это все равно, что из дьявольского логова…
— Ну и пускай себе ходит, коли ей нравится беседовать с этим старым чудаком. Не станете же вы на старости лет верить в колдовство?
— В колдовство не верю, зато верю в злую волю дурных людей. А жена твоя не угомонится, пока не придумает чего-нибудь тебе в отместку.
— Теперь, когда я знаю, что детей она не испортит, я ее не боюсь.
— Не ешь ничего в усадьбе, Антош, заклинаю тебя. Сильва дивится, что при всей ненависти к тебе старостиха всегда сама замешивает тесто, когда ты дома, да еще и еду сама на стол подает. Уж не запекает ли она в хлеб своих волос, как делают иные женщины, чтобы приворожить мужчину? Опять же Сильва рассказывала мне, что в усадьбе стали пропадать самые красивые голуби, а вора найти не могут. Странный это вор! Придушит голубя, да и бросит где-нибудь в поле, и сколько их люди ни находят — у всех вырваны глаза. Еще в молодые годы слыхивала я, будто есть люди, что умеют приготовлять любовный напиток из голубиных глаз, вырванных у птицы заживо.
— Перестаньте, матушка, так у меня ни один кусок в горло не полезет, — с досадой прервал ее Антош. — Теперь мне, и правда, кажется, будто у пива в усадьбе какой-то сладковатый привкус, и у хлеба тоже…
