В эту зиму ударили жестокие морозы, валил снег, ветер наметал огромные сугробы, подобные высящимся до самого неба крепостным стенам. Мороз по вечерам леденил кровь замешкавшихся на дорогах путников, хотел стать единственным владыкой этих черных бесконечных ночей и ничего живого не желал терпеть в своих вотчинах. Только Мелузине[8] позволял он с воем и плачем летать над покровом, которым он укутал землю, и распевать неистовую погребальную песнь.
После морозов неожиданно настала оттепель, повсюду разлилась вода, запасы ее казались неисчерпаемыми… Груды снега и льда превращались в заболоченные пустоши, поля напоминали озера, с холмов низвергались водопады. Люди жалели Антоша, вынужденного целыми днями скитаться под открытым небом, утопать в непролазной грязи дорог, а он так же удивлялся их сочувствию, как перед этим — их похвалам. Он не замечал ни снега, ни грязи, не чувствовал ни холода, ни трудностей, его по-прежнему овевали весенние ветры — он праздновал рождение своей молодости. С таким же удивлением принимал он известия о болезнях или несчастьях: значит, и правда, еще существуют на свете зло и смерть? А он-то полагал, что в памятный сочельник для всего света настал тот самый седьмой день, когда не будет больше ни слез, ни печалей, ни боли, ни обмана и на земле установится вечный мир. Над самим Антошем эта благословенная пора уже простерла свои крылья. Не было в нем больше ни беспокойства, ни горечи, ни напрасных стремлений — все вдруг пришло в равновесие, мир преобразился в сплошное золотое сияние, в единую золотую мелодию, а ко всему, что нарушало гармонию, Антош был глух и слеп. Он чувствовал себя словно праведник в раю: все казалось лишь розовым отблеском, лишь нежным звучанием арфы…
Не скоро суждено было Антошу свидеться с родными горами. Мир наконец полностью установился в землях, долго тревожно прислушивавшихся к зовам военных труб. Снова крестьянин почувствовал себя в безопасности, трудясь на своей ниве, а дворянин — в своем замке. И тот и другой, начинали помышлять о семейном счастье. Всюду, в хижинах и дворцах, только и разговоров было, что о свадьбах. Деревенский жених, чтобы потешить невесту, спешил приобрести добрую упряжку, а жених из благородных с той же целью строил конюшню, облицованную мрамором. Никогда прежде дела товарищества не шли так бойко, как в ту пору. На плечи Антоша легла основная доля всех забот и хлопот: ведь никто не умел лучше него вести переговоры с господами и угождать им.
Однако Антош не жалел, что вынужден так долго жить вдали от дома. Он сердцем понимал, что переживает блаженнейшие мгновения своей жизни. Быть может, где-то в глубине его души возникала мысль, что вслед за весной наступит лето, знойное, душное лето, когда небесная лазурь темнеет, цветы испуганно клонят долу свои нежные головки, жаворонки немеют, грудь земли содрогается от раскатов грома, а воздух превращается в огненное море, которое мечет молнии и поражает даже самых могучих великанов леса…
Шел уже великий пост, когда Антош снова увидел в сумерках на буром челе горы материнскую лачужку. Еще издали он жадно напрягал зрение, чтобы не пропустить миг, когда ее озарит звезда надежды, огонек, зажженный рукою милой. Но не дождался: домик утонул в вечерних фиолетовых тенях прежде чем Антош успел до него добраться. Сегодня окошко не освещало ему дороги, как в тот рождественский вечер.
Антош осторожно обогнул деревню и стал подниматься по самым крутым тропкам, которыми пользовались лишь козы да пастухи. Он не хотел, чтобы кто-нибудь из знакомых встретил его и задержал разговором. Им овладело нетерпение. Был воскресный день, а по воскресеньям, как он прекрасно знал, мать никогда не проводила вечер одна.
Антош шел в гору так быстро, что, остановившись у старой ограды материнского садика, еле перевел дух. Он надеялся, что хоть сад, послушный его страстной мечте, оживет, как в тот раз, но и сад был нем и темен — стройная фигура не появилась между стволами деревьев, благостные звуки заклинания не нарушили грустной вечерней тишины…
Антош подошел к домику, постоял у двери, но не услыхал ничего, кроме стука собственного сердца, и нетерпеливо распахнул дверь. Мать сидела в потемках одна. Ее одиночество сегодня так же неприятно поразило Антоша, как в сочельник — присутствие постороннего человека. В эту минуту он еще охотней, чем в предыдущий раз, поворотил бы с материнского порога вспять, но пришлось взять себя в руки. Вдруг Антошу подумалось, что ему нечего сказать матери, нечего у нее искать. Его тихая, ясная веселость мгновенно сменилась задумчивостью и раздражительностью.
