Мы с Захаром Амелиновым, комиссаром района, тоже еле держались на ногах. Однажды мы зашли в санземлянку Ялтинского отряда. Вокруг тлеющего костра молча сидели люди. Один парень сидел с закрытыми глазами, не замечая, что на его ногах загорелись тряпки. Рядом лежал страшно исхудавший, с гноящейся раной, Михаил Шаевич; он так и не смог поправиться после ранения осколками гранаты, брошенной предателем Трацевским.
— Здравствуйте, товарищи.
Молчание. Никто не ответил. Лишь через несколько секунд, узнав нас, Шаевич попытался улыбнуться.
— Ну, как, Миша?
— Кажется, все… отвоевался… — Михаил кивнул на свою ногу.
Рана гноилась, краснота дошла уже до таза — гангрена.
Сижу, молчу, ну что скажешь? Какое слово утешения найдешь? Да и поможет ли слово?!
— Товарищи… — тихо позвал кто-то из глубины землянки.
— А, Зуев, здравствуй! — Я едва узнал бывшего заместителя директора санатория «Харакс».
— Передайте партии, — он протянул комиссару красную книжечку, партийный билет.
Комиссар взял билет, развернул его, затем, молча положил в нагрудный карман.
Шаевич потянул меня за руку:
— Плохо мое дело…
— Да что ты, Миша, мы еще споем.
— Да… именно… споем… — и тихим хриплым голосом он запел.
Это была любимая песня партизана-коммуниста Михаила Абрамовича Шаевича — песня о Москве. Он пронес ее сквозь страшную зиму этого года, он пел ее на стоянках, улыбаясь и пританцовывая, пел в холодных землянках, ободряя и развлекая товарищей, пел, идя на операции и возвращаясь с них, и поет теперь в последний раз.
Миша пел из последних сил, пот выступил у него на лбу, руки холодели… уже нельзя было разобрать слов. Наконец, наступила тишина…
Мы вышли из землянки. Я не мог сдержать слез; я чувствовал себя в чем-то виноватым. В смерти Миши, в действиях партизан? Но что я мог придумать?
— У меня, Илья Захарович, есть один план, — медленно сказал Амелинов. — Я был вчера у бахчисарайцев, там кое-что наклевывается. Надо штурмовать румын и напасть на одну мельницу. Подробности потом.
Шумит весенними потоками горная речушка Биюк-Узень. На северных склонах бурыми пятнами темнеет талый снег.
В теплое весеннее утро мы с комиссаром, лежа на сухих дубовых листьях, смотрели в ясное, без облачка, голубое и далекое небо. После пятимесячной стужи, снеговых заносов, сырых землянок партизаны отогревались на покрытой зеленой травкой поляне.
По горной тропе, круто спускавшейся к нашей стоянке, по направлению к нам шли двое. Мы узнали разведчика района Ивана Витенко в его неизменной кожанке и комиссара Севастопольского отряда Черникова.
— Что-то Черников к нам жалует? Я вчера только был у них, — забеспокоился комиссар Амелинов.
— Здравствуйте, братва! Разлеглись? — приветствовали нас Витенко и Черников.
— Садитесь и вы, места всем хватит, — пригласили мы их.
Уселись. Вынув кисет, Витенко начал набивать трубку. Все взгляды обратились на табак — настоящий! Откуда?
— Витенко, это трофей?
— Нет, это не трофей. Вражеский посланец угостил, — ответил он, продолжая набивать трубку. — Вот и письмо прислали нам. — Витенко вытащил из полевой сумки большой пакет со свастикой и печатями из сургуча.
— Это вам, лично, — протянул он мне пакет.
Я разорвал его и громко прочитал:
"Командиру партизан Вергасову.
Посылаем вам курьером захваченного в плен Иваненко. Ваше положение настолько тяжелое, что вы сможете продержаться лишь короткое время. Мы не имеем интереса пролить вашу кровь и даем вам последнюю возможность спасти свою жизнь и свою семью от погибели.
Мы даем гарантию вам, что с вами будет поступлено, как с военнопленными, что значит: вас обеспечат питанием, помещением и хорошим обращением.
Мы ожидаем ваш отряд в полном составе и даем вам честное слово, что наши обещания будут строго соблюдаться. Если вы хороший патриот и хотите спасти жизнь семьи и ваших товарищей, то вы примете наше предложение.
Мы ожидаем вашего представителя или вас лично в течение воскресенья 12-го апреля в деревне Коккозы, у старосты.
— Где Иваненко, как он попал к врагам? — спросил я у Черникова.
— Потерялся он в Биюк-Озенбаше, когда мы добывали продовольствие, ну, а теперь фашистским посланцем к нам пришел.
