Он долго отряхивался у порога, счищал веником снег с валенок, потом сел на сундук у двери, неспеша свернул самокрутку. На колени положил шапку, под шапкой — завернутый в тряпицу сверток.
— Буран, — сообщил Шаров после раздумья, — метет, — добавил он и замолчал, считая, что тема разговора вполне исчерпана.
Как вошел, как сел на сундук, все в избе почувствовали неловкость. Анна Степановна оборвала на полуслове диктовку письма, Ксаша положила на стол ручку, плотнее закуталась в теплый платок. Дети притихли и таращили удивленные глаза на сумрачного дядю. Только сам он не чувствовал этой неловкости. Дымил с непринужденным видом, явно намереваясь просидеть так — неподвижно и молча — долго, хотя бы весь вечер, всю ночь.
«Зачем пришел?» — недоумевала Маслова.
— Старику своему пишу, — сказала она, желая завязать разговор, — три месяца в партизанах пропадал, ни слуху, ни духу, а как город отбили, объявился; опять завод налаживают, мастер он у меня. Пусть знает, как работаем.
Шаров покосился на письмо.
— Про удой напиши.
— Пишу, и как мы с Поленовой вымя у коровы разминали. Мало Зоренька дает молока. Почему?
— А корма какие! — ответил Шаров.
Они беседовали о разных делах: о кормежке скота и уходе за телятами, о раздое и времени случки. Она — потомственная старая ткачиха, у которой четыре поколения занимались ремеслом ткачей, и он — крестьянин-земледелец, чьи прадеды испокон века обрабатывали землю. Тускло горела керосиновая лампа на столе, чадил фитиль и гас: керосин был смешан с водой. Уже детишки угомонились на печке, уснула за перегородкой Аграфена, уже Маслова, не стесняясь гостя, раза два громко зевнула, уже на полу, у печки валялась горка обкуренных козьих ножек и было переговорено обо всем, а Шаров сидел неподвижно на сундуке и курил. Наконец, встал, нахлобучил шапку:
— Никак засиделся. Пойду, прощай, — и взялся за дверную скобу. На сундуке остался сверток.
— Сверток забыл, — напомнила Маслова.
Шаров обернулся, на лице его была написана растерянность.
— Это тебе баба прислала, детишкам, — отворил дверь и шагнул за порог.
Недоумевая Маслова развернула сверток: в нем оказался большой кусок сала и десяток яиц.
Собрание проходило вечером в школе. За ученическими партами, неловко сгибаясь, сидели колхозники и эвакуированные. Свет керосиновой лампы, поставленной на стол, освещал передние два ряда парт, дальше все тонуло в полумраке, и Червяков скорее угадывал, нежели видел, знакомые лица. Он стоял у стола, опираясь на его крышку кончиками пальцев. Речь свою закончил так:
— Вопрос ясен, не кому-нибудь, а своим бойцам поможем. И я думаю, среди нас не найдется ни одного человека…
Червяков заранее знал, кто и как отнесется к его сообщению о начинавшемся в районе сборе хлеба в фонд Красной Армии. Одни откликнутся охотно и дадут хлеб без возражений, другие будут мяться, прибавлять по пуду, по два, а найдутся и такие, что станут упираться, ссылаться на нехватки, сетовать, что надо бы пораньше, осенью об этом подумать, а сейчас, мол, у кого же хлеб! Он готовился убеждать, доказывать и это раздражало.
— Для почина, чтобы другим не было зазорно, — голос Червякова стал жестким, колючим, — начну с себя. Вношу из личных запасов, — он переждал секунду и еще жестче, словно озлясь, добавил: — десять центнеров пшеницы.
По комнате пронесся сдержанный гул удивления.
— По-богатому.
— Ему что, у него еще третьегодничный запас.
— А у тебя, поди, нет. Загляни-ка в закром, найдешь.
Червяков обмакнул перо в чернильницу, написал на чистом листе бумаги, лежащем на столе, свою фамилию и с особым удовольствием вывел цифру «10».
— Присоединяйтесь, товарищи! Кто желает? Ты, Паша, — обратился к бригадиру Слепову, заметя его жест.
— Давай хоть я…
Слепов подошел к столу и тихо заговорил. Сидящие на задних партах не разобрали слов.
— Громче, Паша!
— …вон Шура семячки щелкает, — возвысил он голос, указав на сидящую в углу учетчицу, — девчата у окна пересмеиваются, что им, снаряды тут не рвутся, пули не визжат над головой, тепло, сухо. А там сейчас люди в снегу по брюхо елозят, в эдакую темень да стужу в атаку кидаются. Э, да что говорить! Кто там не был — не поймет. — Он повернулся к Червякову, — пиши: шесть центнеров пшеницы.
После Слепова пасечник, сердитый сухонький старичок, не вставая с места, заявил, что вносит также шесть центнеров. Потом бригадир огородной бригады Панкрат Зеленцов с обидой в голосе кричал, что у него на фронте убили старшего сына, и если не помочь армии, то немцы весь народ уничтожат.
— Без хлебушка не повоюешь, — кричал он в азарте, — в германскую войну застряли мы в мазурских болотах, обозы у чортовой матери порастеряли, сухари из вещевых мешков подъели. Больше недели кормились травой да грибами. Сдохнем, думали, животами замаялись, понос всех донял… Ничего смешного нет, — обозлился он, заслышав раздавшийся кое-где смех, — попробуй-ка посиди без хлеба.
После него агроном Николенко начал было пространную речь о единстве фронта и тыла, о том, что помогать Красной Армии — священный долг, но его перебил Червяков:
— Это все знают, ты короче: сколько?