— Вашу руку! Минин! — декламировал он, — патриотический порыв! Анна Степановна, потрясен. Боже мой, где мои золотые часы!
— Садись, — зашикали на него, — на слова только горазд, небось не отдал бы…
— Я! — запротестовал Перепелица, — клянусь!
— Тише, Евдокия что-то сказать хочет.
— Граждане, — заговорила по своему обыкновению громко Евдокия, — теперь нам что же делать? Золотые часы вот так взяла и выложила. Ведь это же корова! — вскрикнула она в отчаянии.
Червяков не удержался, захохотал:
— Ты бы не отдала.
— Корову? — Евдокия была ошеломлена такой мыслью.
— Жалко, — отозвалась Маслова, — это потому, что у тебя на фронте никого нет.
— Да разве я не человек, — запальчиво ответила Евдокия, — разве я не понимаю что к чему. Пиши — пуд!
— Оторвала, — усмехнулся Червяков, — людей не смеши, Евдокия. У Катерины детей полна изба и то три пуда записала, а ты…
Началось то, чего он не хотел — уговоры. Евдокия клялась и божилась, что больше «ну вот ни столечко» дать не может. Червяков обозлился, в сердцах крикнул:
— И не надо! Ничего не надо, без тебя обойдемся.
Евдокия опешила:
— То-есть, как не надо?
— Так. Красная Армия и без твоего пуда как-нибудь провоюет.
— Три пуда дам, пять, — Евдокия совсем растерялась.
— Ничего от тебя не надо. Мы не попрошайничаем.
В комнате наступила тишина. Взгляды всех были обращены на Евдокию. Она сидела красная, потная.
— Центнер пиши, председатель, — сказала она, чуть не плача, — центнер пшеницы.
— Кто еще желает? — спросил Червяков, не обращая на нее внимания.
Евдокия всхлипнула:
— Да что же это такое, господи!
Анна Степановна посмотрела на разгоряченное лицо Евдокии, вспомнила разговор о молоке и галошах и ей сделалось очень грустно.
У Масловой онемели пальцы, затекли ноги, ныла спина. А вымя у Зореньки — набухшее, огромное — было еще тугое и плотное. Молоко в дойнице пенилось, пузырилось, от него шел приятный пряный запах.
— Когда конец, Зоренька? Совсем замучила. Раздоила тебя и сама не рада.
Маслова приостановила дойку, вытерла тыльной стороной ладони проступивший на лбу пот.
— Ну, ничего, отнесем полны дойницы в молочную, Шаров хмыкнет, скажет: «Опять впереди Степановна». Опять! Евдокия, конечно, рассердится: «Подвох, скажет, подвох». И пускай сердится. Позлим Евдокию, а? Позлим! Пусть и она надаивает, пускай добивается, правда?
Анна Степановна снова взялась за доение. Корова стояла спокойно.
В молочную Маслова пришла последней. Доярки уже собрались, сидели на скамьях, терпеливо ожидали, когда Шаров объявит дневной удой. Маслова поставила дойницы на пол, у стола, за которым сидел Шаров, шумно вздохнула:
— Устала. Задает Зоренька зорю.
Евдокия зыркнула глазами в дойницу, поджала губы. На одутловатом ее лице отразились досада и презрение. Она не хотела и вида подать, что ее интересуют и, тем более, беспокоят удои масловских коров. Но не могла подавить зависть:
«Опять ткачиха верх возьмет. Ну, постой, спесь сшибу, я тебя поставлю на правильную линию».
По правде сказать, Евдокии было совершенно безразлично — сколько дает молока Ласточка или Зоренька, но слышать ежедневно сообщение Шарова о рекорде масловской Зореньки — было сверх ее сил. Да разве можно это перенести!
Вот и сегодня, после замера молока, Шаров помусолил карандаш, выпачкав губы фиолетовыми пятнами, записал в книгу удой и засопел:
— Маслова передом.
Евдокия фыркнула:
— Тут что-то неладно, ей-богу. Корма одни, водопой один, и уход, — откуда удои разные? Моя ли Ласточка не молочная! На выставку в район ходила, а тут на-ка: «Маслова передо́м»…
Шаров даже не взглянул на нее.
Евдокия не унималась:
— Переметнулся заведующий на сторону фабричных. Поблажку им всякую оказывает. Я гляжу-гляжу, да и пожалуюсь.
— Кому?
— Найду.
— Зачем сердишься, — попыталась ее успокоить Маслова, чувствуя себя вроде виноватой перед Евдокией, — принеси завтра больше молока, радоваться буду.
— И принесу, думаешь твоя только Зоренька — корова, а у остальных собаки. Принесу!
И действительно, дня через два принесла Евдокия полную дойницу, прямо на стол перед Шаровым поставила.
— Куда! — запротестовал тот.
— Гляди, от Ласточки.
Шаров повел бровями:
— Это еще так-сяк.
Евдокия посмотрела торжествующе на стоявшую рядом Маслову: что, мол, взяла!
Маслова была сдержанна.
— Побила меня, на то и соревнование. Нынче — ты, завтра — снова я.
Евдокия ухмыльнулась.
— А бывало не приступишься, совсем затоптала.
На следующий день Ласточка еще больше дала молока. Шаров удивился.
— Ишь ты, — протянул он.
Евдокия ликовала:
— Думали Евдокию без варежек взять. Врете, она — как ёж, не дается.
А на третий день Поленова случайно увидела, каким способом Евдокия увеличивала удои своей рекордсменки: из дома в бадейке приносила молока да и подливала в дойницу.
Маслова только руками развели:
— До чего только народ не додумается. Кого обманываешь? Себя же, своих подруг. Нет, ты на чистоту действуй, старайся от коровы взять молока до последней капли. Раздаивай ее ненасытную, раздаивай брюхатую.
— Сама знаю, что делаю, — негодовала Евдокия. — Может, молоко домашнее я для вкуса прибавляла. Слава богу, пять лет на ферме.