— Пять центнеров.
— Вот, правильно.
Развеселил Шаров. Он медленно подошел к столу, снял шапку, пригладил редкие волосы на голове.
— Тут председатель и мы все, стало-быть, — начал он, но поймал на себе внимательный взгляд Масловой, сопнул и замолчал. Молчало выжидательно и собрание. В углу, где столпились девчата, кто-то хихикнул, кто-то откровенно засмеялся. У всех повеселели лица. Шаров нахмурился.
— Не смейтесь, — остановил Червяков, пряча, однако, сам улыбку, — сейчас он соберется с духом и скажет слово.
— Ему слово сказать, что родить, — отозвалась с места Евдокия.
— А тебе, что овес посеять, — осадил ее председатель, — раскидала куда попало, а там что выйдет… Ну, смелее, Яков Власыч! Сколько записывать? — обратился он к Шарову.
Шаров мял в руках шапку.
— Пиши, — сказал угрюмо, — за сына Алексея центнер пшеницы, за брата Василия центнер ржи, за племяша Ивана центнер овса… Как они в армии, за них и вношу.
— Сколько же всего?
— Сосчитай, не трудно.
— А за себя?
Шаров удивился:
— Ведь я сказал! Или нет? Значит подумал только. За себя три центнера пшеницы.
— Коротко и ясно, — одобрил агроном.
— Молодец! — похвалила Маслова.
Шаров сел на место, вытер шею и лицо клетчатым платком, потом, вспомнив что-то, вновь поднялся.
— Про бабу забыл. Боровка отдает. Сытый боровок.
Сказал, словно гору с плеч свалил. Опустился на парту, вынул кисет, не спеша свернул самокрутку и зачадил. И сидел, ссутулясь, молча до конца собрания, ко всему безучастный, равнодушный, всем своим видом показывая, что он свое дело выполнил, а остальные его мало интересуют.
— Еще кто выступит? — спросил Червяков и мельком взглянул на Маслову.
— Позволь мне, — попросила она слова.
Еще дома ткачиха долго придумывала — что внести в фонд армии. С Ксашей советовалась и, наконец, обе решили: отдать самую ценную и дорогую вещь, что удалось сохранить.
— От сыновей получила, им и отдам.
— Конечно, — одобрила Ксаша.
Анна Степановна подошла к столу, окинула всех взглядом и снова, как тогда на совещании в молочной, ее охватила теплая волна материнской ласки и любви. Три месяца живет она среди этих людей и знает — большие тяготы, великие муки и страдания терпеливо и стойко переносят они, чтобы только одержать победу над лютым врагом. Вот на передней парте сидит Катерина — тихая, скромная женщина, чудесная труженица и хозяйка. День-деньской она на ферме — о кормах хлопочет для коров, о телятнике, об удойницах, о чистых фартуках, а вернется домой — вся в заботах о детишках. Рядом с ней — сумрачная, молчаливая, похожая на монашку, Варвара Скудина — колхозный конюх. Проводила еще летом мужа на фронт и заняла его место: конюшит. Вон Соня Пряхина, Ксаше ровесница, совсем еще молодая; доверил ей колхоз все свои кладовые. «Аккуратная девушка, — отзывался о ней Червяков, — чтоб, скажем, мешок дать и забыть — ни-ни»…Вон Петр Петрович Перепелица — беженец из жизни, странник на этой земле. Сидит согнувшись, о судьбе, поди, своей размышляет. За ним Иосиф Казакевич загородил собой всех остальных. Далеко на юге еще осенью погибла его семья. Пыталась как-то Маслова расспросить его, он болезненно поморщился, ответил: «Как-нибудь после расскажу». У каждого своя жизнь, свои печали…
— У меня на фронте пятеро, — начала Анна Степановна, — шестеро было, одного уж нет в живых. И если Шаров за сына да за брата воз хлеба внес, сколько же мне вносить за пятерых! Хлеба у меня нет, но сохранила я вещь одну…
Она расстегнула на груди вязаную теплую кофточку, достала из внутреннего кармана небольшой сверток в белой чистой тряпочке; разорвав зубами эту тряпочку, вынула сверточек поменьше, в тонкой папиросной бумаге. И осторожно развернула его. На ладони что-то блеснуло.
— Часы, — произнесла Катерина.
Все подались вперед, вытянули шеи, пытаясь получше рассмотреть. Анна Степановна держала на ладони золотые дамские часы.
— Подарок сыновний. Когда исполнилось двадцать пять лет совместной жизни с моим стариком, — продолжала она, — сложились наши сыны и подарили часы эти. Не расставалась я сними, на груди носила. Велик был соблазн отнести в трудный год на базар, на муку да на масло сменить. Удержалась. «Нет, погоди, говорила себе, придет день, часы больше понадобятся». И вот день этот настал. Черный ворон налетел на нас, наше тело клюет, землю поганит, детей наших губит. Сейчас ли золото беречь, сейчас ли жалеть, когда там жизни молодые, как береста на огне горят. — Голос ткачихи дрогнул, она повернулась лицом к Червякову, — бери, товарищ председатель, дар материнского сердца. Пусть это золото снарядами обернется, пулями отольется, пусть сыны наши бьют, не щадя, фашистов, давят их, гадов.
Она протянула часы Червякову, тот бережно принял, пожал ей руку.
— Такое теперь время, такое время, — произнес он взволнованно, — разве пожалеешь.
Маслова шла на свое место, провожаемая взглядами. Ее перехватила Мочалова, обняла, поцеловала:
— Хорошая моя, — произнесла она сдавленным голосом.
К Масловой с протянутой рукой тянулся через парту Перепелица.