Председатель колхоза Иван Филиппович Червяков — уже немолодой, с проседью мужчина, встретил ткачих довольно сухо. Он смотрел на них, слегка прищурясь, и молча слушал, ожидая, что они, как и приехавшие до них эвакуированные, будут сетовать на свою судьбу, начнут просить одежды, обувки, молока, мяса, — он-то это знает! Он откажет, они уйдут обиженные, потом, чего доброго, в райком пожалуются — канитель! Червяков ожесточенно притушил о пепельницу окурок папиросы, спросил:
— Откуда приехали? — и, не дождавшись ответа, торопливо добавил: — хлеба на первый раз дадим, а насчет молока — извиняйте, коровы перестали доиться.
Анна Степановна нахмурилась.
— Мы не за тем пришли, чтобы клянчить. Сами хлеб добудем, ты работу дай.
— Так, так… Дела, значит, просите? — В голосе Червякова послышались нотки удивления.
— Утром проснешься, — рассказывала Анна Степановна, — ждешь по привычке — вот-вот закричит гудок, позовет. А как вспомнишь, гудка не будет, и затоскуешь… Ткачихи мы, с малых лет к фабрике приставлены.
— К труду привычны, в работе всю жизнь, — поддержала подругу Мария Поленова, — теперь ходим, как потерянные…
— Понятно, — кивнул головой Червяков. — Заскучали, значит. Да ведь на фабрике одно занятие — пустил станок и стой, покуривай, а у нас…
— Положим, — вмешалась в разговор третья ткачиха Васса Хабарова. — А почему одна еле норму дает, а другая на том же станке две гонит? Всяк спляшет, да не так, как скоморох.
— По работе и мастера знать, всюду сноровка требуется, — согласился Червяков. — Воз соломы навить, куда кажется просто, а как-то пришел ко мне Петр Петрович Перепелица, юрист из эвакуированных, просит топки. У нас топка, известно, — солома. «Пожалуйста, говорю, не жалко, возьми лошадь, поезжай на гумно, привези». «Извините, говорит, не сумею, не привычен». Воз соломы навить не умеет! Пришлось женщину посылать, а мужчина видный, здоровый.
— Люди разные, — заметила Поленова.
— Вот я и говорю, — продолжал свою мысль Червяков, — кабы летом, ну там прополка, сено копнить, снопы таскать, туда-сюда, а сейчас, — он слегка развел руки, — ума не приложу, куда вас поставить, вакансий свободных нет, — ввернул он нравившееся ему слово.
В это время открылась дверь, и в избу влез заведующий фермой Шаров, грузный, широкоплечий мужчина. Он вразвалку прошел к столу, сел на табурет, неспеша свернул самокрутку, закурил.
— Работу просят, — обратился к нему Червяков, — куда их определить, как думаешь?
Шаров выпустил клуб дыма, посмотрел внимательно на ткачих и глубокомысленно ответил:
— Не знаю.
— Посоветовал! Голова с мозгом, — усмехнулся Червяков. — Что на ферме делается? Как новое стадо?
Шаров ответил не сразу. Затянулся еще раз, бросил на пол окурок и, сплюнув, старательно раздавил его ногой.
Червяков искоса посмотрел на ткачих: каков, мол, глядите.
Неторопливо Шаров сообщал о новом, прибывшем наднях с Днепропетровщины стаде: коровы в дороге отощали, лежат, три скинули прежде времени. Ухаживать за ними соглашаются Катерина Тучина да Лукерья Огурцова.
— У той дитё малое — недосуг, у той на руках чесотка, третья прямо говорит — не пойду. Скот тощой, то ли будет молоко, то ли нет.
— Так, так, — задумчиво произнес Червяков, — не хотят. Конечно, доярка в интересе от удоя. Среди молодежи надо поискать.
— Пошли нас на ферму, товарищ председатель, — предложила неожиданно Маслова.
Червяков удивленно поднял брови.
— Ишь куда метнула! Доярка, знаешь, — должность серьезная; корова — это же целое богатство по нынешним временам… Раньше доводилось ухаживать за коровами?
«Нет, — чуть было не сорвалось у Масловой, — не только корову, даже кур не держала».
— Была бы охота, заладится всякая работа, — ответила она, — объяснишь, научимся, мы народ понятливый.
— Так-то так, а все же, — колебался Червяков. — Люди навредят, а председатель отвечай: что, скажут, глядел, зачем назначал. Не подведете? — спросил он и улыбнулся; лицо его сразу помолодело, стало добродушным.
Ткачихи засмеялись.
— Будем работать, как у себя на фабрике, не беспокойся, не хуже ваших все сделаем.
— Слышишь, заведующий фермой!
Шаров даже не взглянул на ткачих. Лицо его было попрежнему спокойно.
— Что молчишь? Тебе работать с ними.
— Назначай, — безучастно ответил Шаров. — Мне с кем не работать, только бы дело справляли.
— Гляди, на то ты и заведующий.
На лице Шарова — прежнее безразличие. Кто бы ни ухаживал за коровами, у него останутся те же заботы и хлопоты, все равно придется ругаться — народ ведь какой! Он поговорил еще несколько минут с Червяковым о разных делах, встал, надвинул глубоко на лоб шапку, сказал «пошли» и первым шагнул к выходу.
Ферма находилась за селом, на выгоне. Туда надо было итти по длинной деревенской улице, растянувшейся вдоль мелководной степной речушки. Снег растаял, было сыро, грязно. Избы, плетневые заборы, высокие ветлы на берегу речушки почернели от влаги, будто обуглились.