Остальные ребята были здоровы, беззаботно резвились на дворе. Они быстро свыклись с деревенской жизнью, иногда только кто-нибудь вспомнит город, спросит: «А почему тут трамваи не ходят?» «Бабушка, а где здесь фабрика?» Прибегут со двора, посинелые от холода, с грязными, мокрыми ногами — и сразу:
— Кушать! Хлеба дай, бабушка.
Анна Степановна только головой качала:
— Пострелята, удержу нет. Простудитесь, заболеете, как Валюшка.
Сидя за столом, уплетая за обе щеки вареную картошку, дети безумолку болтали, смеялись, ссорились, случалось, дрались, — словом, вели себя как дети, как всегда, будто ничего не произошло в их жизни, будто нет войны и они не совершили тысячеверстного переезда. Наскоро поев, снова убегали во двор. А Валя лежала в постели, тихая, с бледными впалыми щеками, смотрела пристально на Анну Степановну, ни о чем не просила, ни на что не жаловалась. Ее большие, слегка увлажненные глаза были печальны и задумчивы. Маслова склонялась над ней, поправляла подушку.
— Что ты? Что, моя капелька?
Валя отводила глаза, молчала.
Анна Степановна подобрала ее в пути на пароходе. В большом вместительном трюме четвертого класса было тесно от пассажиров и наваленного в беспорядке багажа. Люди сидели на сундуках, узлах, чемоданах, спали вповалку, ели, курили, играли в карты и домино, спорили, ругались, рассказывали анекдоты, сообщали последние вести: о бомбежке Москвы, о жестоких боях на подступах к столице. Жизнь шла своим чередом на этом ноевом ковчеге, плывущем туманной дождливой осенью вниз по реке. И вот однажды, когда Маслова, постелив на чемодан газету, разложила ломти калача, колбасу, масло, и вся семья принялась за еду, к ним подошла черноволосая большеглазая девочка. Она молча наблюдала, как дети ели бутерброды, ее глаза жадно провожали каждый кусок.
— Кушать хочешь? — спросила Маслова.
— Хочу, — просто ответила девочка и от смущения густо покраснела. — Меня тетя потеряла, — добавила она, — у нее в чемодане хлеб, а чемодан закрыт, и я ничего не ела.
— Какая тетя? А где чемодан?
— Чемодан там, — Валя показала рукой в другой конец трюма. — А тетя пошла молока купить, а пароход ее не подождал, загудел и пошел, а тетя не вернулась, и я опять осталась одна. — Губы девочки дрогнули.
— А где твоя мама?
Большие глаза девочки наполнились слезами, она всхлипнула.
— Она на траве осталась.
И разрыдалась.
Позже, поев, напившись горячего чая, девочка рассказала свою печальную историю, похожую на тысячи других, случившихся с советскими детьми в первые месяцы войны. Из сбивчивого рассказа Вали, — так назвала себя девочка, — Маслова поняла, что у девочки есть отец — командир и мать — Катя. Отец остался дома далеко-далеко с красноармейцами, а они с матерью уехали на автомашине. Ехали, ехали и вдруг началась стрельба. Пассажиры спрыгнули с машины, побежали. Они с матерью тоже побежали, мама держала ее за руку, торопила: «Скорее, доченька, скорее». И вдруг охнула и упала вниз лицом в траву. Валя увидела, как на траве, около белого газового шарфа, которым была повязана голова матери, расплывалось багровое пятно. И шарф и прядь светлых волос, выбившихся из-под шарфа, сразу побурели, стали огненно рыжими. Валю испугала неподвижность матери и это расплывающееся рыжее пятно. «Мама, мама! — закричала она, тормоша мать за плечо. — Встань, мама, я боюсь». Мать не отзывалась. Подбежал седой мужчина, схватил Валю за руку: «Еще тебя подобьют», и вместе с ней побежал в лес. Над полем, над лесом жужжали немецкие самолеты. Валя слышала рев и грохот, видела, как недалеко от них, среди ржаного поля взметнулся фонтан земли, и что-то сильно и звонко стегнуло по ушам. Она оглянулась, еще громче позвала: «Мама, мама!» Мать попрежнему лежала неподвижно в пыли у дороги. Ее пунцовый шарф ярко выделялся среди мирной зелени травы. Потом сели в машину. Валя просилась к матери, седой мужчина сказал: «К маме нельзя». — «Возьмите маму», — просила Валя. — «Она догонит», — отвечали ей. Машина мчалась полным ходом, с каждым оборотом колес уносила все дальше и дальше. Валя громко плакала. Все сидящие в машине были подавлены происшедшим. Женщина в голубой кофточке дала Вале булку и сыру. «Покушай, детка успокойся, не плачь. Хочешь я буду твоей мамой?» — «Не хочу, — ответила Валя, — у меня есть своя мама, чужой не надо». Приехали в город, сели в поезд, женщина кормила ее сыром и сливочным маслом, утешала, рассказывала пассажирам: «Изверги! Подумайте: едут женщины и дети, а они из пулемета». Потом сели на пароход и поплыли. Женщина сказала: «Ты, Валя, посиди, покарауль вещи, а я пойду на берег, куплю молока». Больше ее Валя не видела. Девочка долго караулила чемодан и корзину, захотела кушать и отправилась на поиски. «А чемодан и корзина там», — закончила рассказ Валя.
— Принесем их сюда, — предложила Сашенька.
Отправились вдвоем. Ни чемодана, ни корзины на месте не оказалось.
Все это вспомнилось Масловой, когда она сидела у изголовья больного ребенка.
— Бедная моя сиротка.
Валя полулежала на постели, подложив высоко за спину подушку.