— Ты, вижу, из печеного яйца живого цыпленка высидишь.
Колхозницы незлобливо подсмеивались над горожанками, ткачихи отшучивались. И те и эти сторожко присматривались друг к другу.
К вечеру ткачихи возвращались домой. Холодный северный ветер рвал платья. У плотины со стоном раскачивались голые ветлы. Темная вода в речушке, отражая низко нависшее свинцовое небо, ходила волнами, выплескиваясь с гулким шумом на песчаный берег.
— Та же фабрика, — говорила Анна Степановна, отворачивая лицо от ветра, — только станков нет. Пусть не станки, пусть — коровы, все равно надо действовать по-рабочему.
— Эх, фабрика, вспомнишь не раз, не два, — вздохнула Поленова. — Бывало, станочек приберешь, досуха вычистишь, блестит, хоть глядись, сменщице и передать не совестно.
— Полюби и это дело, Мария, — наставительно сказала Маслова. — По-моему, куда бы ни закинула судьба — всюду надо трудиться честно.
Ткачихи пришли ровно в семь утра, как привыкли ходить на работу у себя на фабрике. На ферме еще никого не было. Слабо мерцал огонек в фонаре «летучая мышь». В полумраке еле виднелись силуэты животных. В простенке на охапке соломы мирно спал сторож.
— Ну, что ж, начнем?
Только принялись за чистку стойл, пришла Катерина.
— Вы уже здесь? Хотела пораньше притти, дома — суета, надо сготовить, ребят накормить, четверо их у меня… Рано явились, — говорила она, принимаясь за уборку, — а Евдокия болтала — городские, мол, ленивы, спать горазды.
Ткачихи продолжали чистить стойла.
— По мне все одно, — добродушно делилась своими мыслями Катерина, — что городской, что деревенский народ. Люди — всюду люди.
Постепенно сошлись остальные доярки и тоже принялись за уборку. Явилась Евдокия, встала в проходе, подбоченилась — ражая, толстая.
— Теперь нам, бабоньки, вольготнее будет, славу богу, помощницы нашлись, любо-дорого смотреть.
— Берись-ка за дело, нечего людей поносить, — сказала Катерина.
— Тебя не спрошу, как мне быть, что делать, — резко ответила Евдокия. И отправилась искать лопату. Потом ей понадобилось ведро, и она бранчливо спрашивала:
— Куда ведро девали?
Заметя, что Маслова принялась осторожно чистить скребницей Зореньку, усмехнулась:
— Так ее, дери до костей, все дело.
— Разве это корове во вред? — спросила Маслова.
— Ну и пользы мало.
— Тебе только попадись на язык, сожрешь, — осуждающе сказала Катерина. — Люди знают, что делают.
— Не ты ли научила?
Такие разговоры происходили почти ежедневно. Евдокия, гремя ведрами, сердито ворчала — «принесла нелегкая, не знай откуда, словно наших колхозниц не нашлось бы». Когда ей возражала Катерина или еще кто-либо из доярок, она запальчиво кричала: «Молчи, тебя только помани, побежишь». Ткачихи не обращали на нее внимания, молча работали. Но однажды, это было уже неделю спустя, когда Евдокия особенно разворчалась, Маслова не стерпела, бросила с досады на землю метлу, которой подметала пол, гневно сказала:
— Всем ты недовольна, Евдокия, — это не так, это не эдак. Скажи, что мы плохо сделали? Смеялась надо мной, что корову скребницей чистила. Корову, мол, с кобылой спутала. Смеяться можно, я городская, не знаю, как за животными ухаживать, но и мне понятно, что корове в тягость грязью обрастать. Посмотри-ка, твоя вот та пеструшка?.. Срам! Взяла бы скребницу да почистила.
Евдокия стала порывисто поправлять платок на голове, ее губы мелко задрожали:
— Ну, нет, матушка, не на такую напала. Я мужа своего не слушалась, а тебя и подавно. Объявилась, здрасьте, командир.
— О, ты шустрая.
— Какая есть, а тебе не дозволю мною помыкать.
— Я и не помыкаю.
— Опять! Ну, чего шумите, чего? — раздался рядом спокойный голос Шарова.
— Куда глядишь, заведующий? — накинулась на него Евдокия. — В народе волнение происходит, а он — хоть бы хны. Приехали нивесть откуда и туда же — учат.
— Это ты зря, — вразумительно произнес Шаров, — женщина со всей совестью к нашему делу прилаживается, а ты…
— Обрадовался до смерти… Возьми, прогони Евдокию есть кем теперь заменить. Свои теперь не нужны.
— Ну, закусила удила. — Шаров махнул рукой, обернулся к Масловой: — Не замай, покричит, сама отойдет.
Маслова подняла метлу, начала снова мести пол. Евдокия долго не могла успокоиться, ворчала себе что-то под нос, искоса поглядывала на ткачиху.
Видимо, в дороге Валя простудилась, заболела гриппом. Жаловалась на головную боль, кашляла, по ночам бредила. В бреду плакала, звала мать:
— Не бросай меня, мамочка, боюсь.
Анна Степановна тихонько подходила к постели, тревожно прислушивалась к прерывистому дыханию.
— Бедная сиротка, — шептала она, всматриваясь в лицо девочки. Уже никогда над изголовьем этого ребенка не склонится родная мать, не поправит прядь ее волос, не приласкает. Старая ткачиха испытывала к Вале нежную жалость, чувствовала себя виноватой: не уберегла дорогой, застудила.