— Я всего лишь послал им большой ящик с туалетной бумагой — разве это выяснение отношений? Просто были настолько грязные нападки на меня, при этом они задевали Собчака… Мне это было очень неприятно.
— Чье же мнение в России для вас ценно?
— Например, семь замечательных статей о моем творчестве, о моих монументах написал покойный академик Лихачев. Вот это мнение я, безусловно, ценю… Как ни странно, но я иногда дорожу мнением милиционера, который здоровается со мной на улице и говорит, что ему нравится, например, мой Петр. Я вообще не большой поклонник и советской, и постсоветской интеллигенции, которая сегодня так перемешалась, что уже не знаешь, кому ты руку жмешь. Может, бывшему стукачу, который писал доносы и сажал своих собратьев по искусству…
— Друзья у вас остались?
— Многие мои друзья детства, юности ушли в миры иные, осталось несколько человек. Замечательный фотограф Валерий Плотников, профессор Консерватории Сергей Сигидов, художник Анатолий Васильев, член группы «Санкт-Петербург», он будет принимать активное участие в работе института… Друзей всегда у меня было немного, да их много и не бывает. Вообще петербургская интеллигенция отличается от московской в лучшую сторону.
— Есть ли сегодня в художественной жизни Москвы и Петербурга такая же мафия галерейщиков, как на Западе?
— Вокруг современного российского искусства вертятся настолько маленькие деньги, что говорить о серьезной мафии, слава Богу, еще рано. На Западе, особенно в Америке, где вокруг искусства уже крутятся миллиарды, — там да, художественная мафия необычайно сильна. Побед у меня над ними немного, но любую свою победу я воспринимаю как громадную, потому что бороться в одиночку против такого страшного монстра, как американская художественная мафия, трудно.
— Вы не жалеете, что переехали из Франции в Штаты?
— Нет. Я солдат, мне всегда интереснее быть в бою. Это тоже, видимо, «наследство» от отца. Я всегда четко знал, почему я туда переехал и почему живу там уже двадцать лет. Америка сегодня — это центр искусства, центр эксперимента в театре, кино… Париж — просто пустыня. Я не могу, к сожалению, сегодня назвать ни одного серьезного французского имени в искусстве.
— А между тем американский стиль, в частности в кинематографе, традиционно воспринимается как самый тупой…
— Разговоры о том, что американцы тупые, невоспитанные, бескультурные, или раздражают меня, или, чаще всего, смешат. Достаточно увидеть, что такое Гарвардский университет, Стенфорд, другие небольшие университеты — и можно сразу переменить свое мнение.
— Какие американские фильмы последнего времени вы бы выделили?
— «Мертвый человек» Джармуша — замечательный фильм. Мне нравятся многие фильмы Спилберга, я с большим интересом посмотрел его «Лист Шиндлера». Американское кино — это ведь не только ковбои и триллеры. Конечно, я мало смотрю из-за колоссальной загруженности. А сейчас я настолько занят «Щелкунчиком», что мне вообще трудно говорить о чем-либо другом.
— Это первый ваш театральный опыт?
— Нет, в 67-м году вместе с режиссером Фиалковским мы создали новую концепцию оперы Шостаковича «Нос». Как ни странно — напротив, в Оперной студии Консерватории Римского-Корсакова. Мы решили похулиганить — и, естественно, спектакль был снят, маски арестованы, был большой скандал. Нас разогнали с шумом.
— А вы уже были знамениты как участник скандальной выставки эрмитажных такелажников…
— Да, и поэтому в мое криминальное досье была добавлена еще солидная стопка листов.
— Вы не листали свое досье?
— Никогда. Однажды в Нью-Йорк приехал Юлиан Семенов, с которым я дружил, он сказал, что видел мое досье и удивлен был его форматом — очень объемное! Он был постоянно связан с госбезопасностью, передал мне от них привет и сказал, что они извиняются, помяли, что выслали меня из страны несправедливо… А у меня большого интереса рыться в этом досье не было, поэтому я никогда его не запрашивал. Я ведь и так знаю, чем я занимался и как это воспринималось. Узнал бы только фамилии стукачей, а я предпочитаю все-таки не знать их…
Второй мой театральный опыт был в 95-м году, когда мы ставили с Вячеславом Полуниным, Антоном Адасинским и группой «Лицедеи» метафизический спектакль с моими масками в Эрмитажном театре. Потом мы делали в Венеции так называемые перформансы во время карнавала, где участвовали мои маски и скульптуры. Я оформлял площадь Святого Марка, у нас были большие шествия, назывались «Моменто море». Я вез громадный череп, на нем сидел и играл на флейте Антон Адасинский в облике дьявола.
— В ваших работах часто появляется череп. Почему?
— Нормальный человек всегда размышляет, что такое жизнь и смерть. Я с юных лет интересуюсь философией, поэтому, естественно, проблема смерти — очень важный сюжет в моем творчестве.
