— Безусловно, они накладывают отпечаток на личность, это опасные роли… Каким образом я сейчас меняюсь — знают только мои близкие. Но с другой стороны, если не такой автор, как Достоевский, и не такой герой, как Мышкин, то чему вообще в этой жизни стоит учиться и в какую сторону меняться? Самая большая загадка Мышкина — то чувство любви, которое он испытывает ко всем без исключения. Найти это чувство в себе невероятно сложно — ведь мы любим выборочно, а кого-то даже просто не любим… Он говорит: «У меня время совершенно мое». В этом такая прелесть, такая сила, свобода, что я у него этому учусь. Если что-то от Мышкина перепадет ко мне — буду счастлив.
— Правда ли, что, когда вы работали над Карамазовым, вы консультировались у психиатра?
— Да, мы с режиссером Валерой Фокиным обратились к главному психиатру Москвы. Пошли в больницу Кащенко, я потом там бывал еще много раз. Даже шел на обман — надевал белый халат и беседовал с больными, будто я молодой врач-специалист. Правда, очень скоро меня рассекретили — один из больных меня узнал… Не могу сказать, что какие-то конкретные наблюдения мне в роли пригодились. Но сама атмосфера натолкнула нас на новый спектакль — о Ван-Гоге. Мне было безумно интересно передать состояние художника, который внешне совершенно неподвижен, но внутри такая мощная жизнь, что взмах ресниц — уже событие.
— Женя, вот уже много лет вы — всеобщий любимец, о вас говорят не иначе как с восторгом. Не тяжело ли это?
— Да пока, слава Богу, с ума вроде бы не сошел. Может быть, не дает работа — я иногда специально в нее прыгаю, чтобы спастись от каких-то хороших мыслей о себе. Для меня это — как хирургическое вмешательство от «опухоли», которая случается у многих любимых мною людей.
Я просто понимаю, насколько все эти восторги относительны. Вот я пошел в Русский музей и увидел такое, что меня тут же отрезвляет. Или послушал диск моего любимого Святослава Теофиловича Рихтера. Ну это такие высоты — прямо галактика другая! Вообще, я как-то уже перешагнул тот рубеж, когда мне хотелось славы. Она ведь в одночасье может закончиться. Конечно, если такое случится, мне будет чего-то не хватать, ведь я уже к ней как-то привык. Но слава для меня — не главное. Мне интересно двигаться вглубь, что-то раскапывать в своей профессии, которая уже перестала быть просто профессией.
— У вас есть враги, недоброжелатели?
— Конечно. Не так давно я прочитал очень недоброжелательную статью обо мне, написанную известной питерской критикессой. И я подумал: как же мне к этому относиться? В первую секунду к горлу прямо подступил комок злости и мщения… Но вдруг я вспомнил, что за день до этого мы сняли сцену, когда Мышкина ударяют по щеке. Его реакция потрясающая — он не то что не успел обидеться, а ему даже в голову такая мысль не пришла! Он этого человека пожалел. И вот краска совести залила мое лицо, и я подумал, что я все-таки еще не Мышкин, а злой, нехороший человек…
— А раньше, до того, как в вашей жизни появился Мышкин, вы к таким вещам относились достаточно нервно?
— Ну а как же! После первой отрицательной статьи я был просто потрясен. Никак не мог поверить, что могу кому-то не нравиться! Я настолько уже был всеми обласкан, что мне казалось, будто иначе и быть не может. Понимаете? Я сидел, перечитывал статью много раз и думал: неужели такое возможно? Мне хотелось найти автора, поговорить с ним, убедить его, что он ошибается, что я очень хороший!
— Это уже что-то близкое к нарциссизму…
— Наверное. Но это нарциссизм на самом деле безобидный, детский. Я ведь еще и воспитан так был, в тепличных условиях. Уже только потом я понял, что невозможно всем нравиться. Если я кому-то не нравлюсь — тут ничего сделать нельзя. Так и в любви, между прочим.
— У вас бывала безответная любовь?
— А как же! И не один раз. Как с моей стороны, так и с другой. Самое ужасное, что иногда я даже не замечал, что меня кто-то очень сильно любил. Но, безусловно, жизнь мне за это отплачивает — тем же самым. Я понимаю, что в этой жизни все уравновешено, «весы» работают. Поэтому нужно отвечать за свои поступки…
— Вы недавно получили премию «Триумф» — 50 тысяч долларов. Как распорядились этой суммой?
— Еще никак. Собираюсь купить себе квартиру, а ту, в которой живу сейчас, оставить родителям.
— Может, тогда в вашей личной жизни что-то изменится?
— Изменится скоро обязательно. Но пока об этом говорить не буду.
— Машину хотя бы приобрели?
— Машина есть, «десятая» модель, но на ней ездит папа. А сам я не вожу, поскольку развращен вниманием ко мне — меня всегда кто-то возит. Но думаю, что скоро научусь. Потому что уже стыдно стало.
— Вас не тяготит родительская опека?
