— Да, была попытка суицида. У меня нет живого места на теле, я перенес десять операций. Когда сидел в тюрьме ФСБ, просил, чтобы меня перевели в любой другой изолятор, где есть медсанчасть, мне требовалась круглосуточная медпомощь. Но судья не реагировал, и мне пришлось себя резать. Когда я прочел интервью с судьей, где он сказал: «Николаев расковырял старый шов, чтобы попасть в „Кресты“ и получить вольготную жизнь», я разозлился. И мне пришлось в конвойном помещении загнать себе заточку в живот. Оттуда меня направили в больницу, и только полгода назад, когда я уже стал почти инвалидом, меня наконец перевели в «Кресты».
— Все мои жены были заочницы, потому что сидишь в лагере — как познакомиться?.. У меня много стихов на эту тему, есть даже «Прокурорский роман» в стихах. Дети есть, конечно, мальчик и девочка. Недавно меня спросили о возрасте сына — я растерялся и показал рост: вот такой…
— Предположим, вы выйдете отсюда. Что дальше?
— Люди, которые большую часть жизни проводят в местах заключения, рано или поздно хотят причалить к какому-то берегу. Я здесь все знаю, меня от этой жизни уже тошнит. Новый человек в камеру заходит — и я сразу вижу, кто он, даже вопросов задавать не надо. Я давно понял, что люди, которые сидят в тюрьме, больные. Я хочу в своих стихах рассказать, как калечит тюрьма, как травмирует людей. Был человек хорошим мужиком, попал сюда ни за что, вышел калекой, это шрам, который уже не зарубцуется. И снова начинает делать ошибки. 90 процентов сюда вновь возвращается, потому что они больные и заражают окружающих. Вот человеку дают срок, а он, может, его и не заслуживает…
— Вы хотите сказать, что бороться с преступностью вообще не надо?
— У нас борются с преступностью всегда одним способом — гайки закручивают. А ведь гайки нужно и откручивать иногда. В детстве меня учили замки открывать — я мог вскрыть любой сейф, и все удивлялись: как я это делаю? Замок существует для того, чтобы его открывать и закрывать, каким бы он ни был. Сколько гайки ни закручивай, преступность не исчезнет.
— И как же с ней бороться?
— Надо поговорить с теми людьми, которые знают эту жизнь, а не подписывать указы, сидя в кабинетах. Если хотя бы одного депутата накажут публично, то многие уже не станут подписывать указ о борьбе с преступностью. У них-то тоже не все правильно по жизни. Многие здесь сидят ни за что, страдают, а ему, может, надо просто кнутом дать, и все. Сроки надо давать по справедливости. Хотя здесь, в тюрьме, прогресс есть: раньше в камере было по 12 человек, а теперь — по 4–5. На окнах жалюзи отрезали, вид есть… Но летом все равно жарко.
— Кто-нибудь сидит все же за дело?
— Сейчас стало много «дергачей»: они отнимают сумки у старых бабок, срывают серьги, а потом говорят: сижу за разбой. Вот таких надо в тюрьмах учить, в камерах. И на свободе будущий «дергач», зная о том, что его накажут, не будет этим заниматься. Правда, теперь времена изменились. Вот кто-то попал за изнасилование девочки, раньше бы его за это убили, а сейчас, если у него есть сало в сумке, все с ним будут это сало харчевать. Все понятия ушли, старый костяк ушел. Это неправильно. Думаю, все должно вернуться.
— Короноваться вам не предлагали?
— Я отказался в свое время, потому что это очень тяжело и ответственно. Я люблю вольность и нести такой груз не хочу.
— Как-то начальник тюрьмы ФСБ сказал мне: а напиши про нашу тюрьму. И я написал: «Многие сейчас у нас в России не поверят, если рассказать, что в Санкт-Петербурге на Шпалерной есть тюрьма, которой не сыскать. Замок Иф содержит заключенных в своих мрачных стенах много лет, даже аферист Ульянов-Ленин заезжал когда-то на „обед“…» Я любой сюжет могу изложить в стихах, даже версию «дела Шутова»: «Итак, некий башкир Айрат Гимранов, по слухам, якобы вооружил устойчивую группировку зеков и, стремясь к власти, ей руководил. Ходил Денисов под ее началом, на вид как будто просто секретарь, ну, а по делу, если присмотреться, то не один на нем висит „глухарь“…» А как-то ко мне обратился отец Владимир Сорокин, он тоже слышал обо мне, и предложил Новый Завет переложить в стихах. Люди, говорит, не всегда дочитывают книги до конца, а ты можешь написать так, что все прочтут от корки до корки. Я написал для отца Владимира черновик, называется «Сокамерник», о своих диалогах с ангелом — он мне объясняет, как я должен жить.
— Сколько у вас вообще стихов?
— Около двухсот. И столько же песен.
— Не пытались записать кассету, показать продюсерам?
