— Ежели крестьянин с утра до ночи спину не гнет, что ж это за крестьянин? Да я такого крестьянина... — Это шумит Баграт, он приближается. — Разве же в селе так было?
Киракосян оборачивается и смотрит в сторону своего села.
«Товарищ Авоян, — обращается он мысленно к новому председателю колхоза своего села, —ну, как дела?.. Пастуха-то хоть нашел, товарищ Авоян?.. Ну, теперь трудись, руководи».
— Хватит, в конце концов, выходите! — Директор уже в самом деле злится. — Ведь полдень уже, полдень! — И сощурившись смотрит туда, где находится его село, его семья. «Выпить бы стакан холодного тана[5]. — Отыскал взглядом машину. — И куда запропастился этот проклятый «виллис»? Из строя вышел?.. — Киракосян с молодых лет на руководящей должности. Были у него и кони, и автомобили. От работы он не уставал, а вот машины из себя его выводили. — Опять мотор барахлит?.. Не лучше ли доброго коня иметь?..» Таилось в зрачках директора воспоминание о конях.
Всегда он с болью вспоминал своих коней, особенно последнего, с которым расстался так печально. Это было после войны. Колхозный пастух, оставив стадо, спустился с гор в село. Без разрешения стадо оставил, дома сидит, пасти отказывается. Даже не соизволит в контору зайти. Киракосян рассвирепел. А что делать? Не хочет человек пасти, и не заставишь! И другой никто не хочет. Сел он на коня и поскакал в нижнее село привезти азербайджанца Джафара. Был он зол и потому стегал коня безжалостно. Конь бежал изо всех сил, а Киракосян все подгонял его да подгонял. Кнут был плетеный, кожаный, и кожа в нем размахрилась, от каждого удара кнут тоненько посвистывал и запутывался в лошадиной гриве. От этого Киракосяну становилось еще тошнее, а оттого, что было тошно, он все сильнее стегал и стегал коня.
Стояла жара, дорога к селу вилась по каменистым горам, и на крутом подъеме конь не выдержал. Киракосяну показалось, что конь оступился, и потому хлестнул он его еще раз. Но быстрей конь не пошел, покачнулся. Киракосян спрыгнул на землю. А у коня разъехались ноги, и просунул он между ними голову, словно принюхиваясь к земле, ноги у него подгибались, он качнулся назад, потом вперед, коснувшись земли мордой. Потом осел на круп, завалился набок и замер...
Да, грустно, очень грустно Киракосян с ним расстался.
Больше коней у него не было. Колхоз лошадей не имел — времена коней и всадников вроде бы проходили. Колхоз получил сперва «эмку», потом обшарпанный «виллис», который то и дело ломался. Приходилось в райцентр на грузовике ездить. В совхозе Киракосян сразу получил новую машину, но и в ней без конца барахлил мотор.
— Сантро... — Киракосян, хоть и смотрел на поблескивающее вдали окошко, заметил показавшегося на улице человека. «Ведь его Сантро зовут?.. Посмотрим, что за птица. Станет ли трудиться на совесть?»
Сантро здоровается с директором и обращается к Баграту:
— Баграт, братец, а отчего работники собираются здесь? — Сантро только что переехал в Акинт и сегодня впервые должен был отправиться на работу в Бовтун.
Баграт усмехнулся его выговору. Наивный ты человек, ведь в поселке уже живешь, не в селе, не колхозник ты, а рабочий совхоза. А в совхозе по часам работают. А если Сантро по солнцу привык, пусть порог свой переступит, когда солнце вон там будет и припекать начнет. А пока может сесть на бревно и ждать, как он, Баграт.
— Бадалян! — Киракосян нахмурился. «Глянь-ка на этого чокнутого, сам с собой разговаривает, смеется... Чего ждать-то от такого агронома?» — Ну, живо, живо! — «Попусту смеется, попусту орет».
Агроном Бовтуна Вираб Бадалян со смехом приближается. Он в широкополой соломенной шляпе и в кирзовых сапогах. И, как всегда, кажется, что сапоги ему тяжеловаты, он еле ноги волочит. А после работы Бадалян обычно идет в контору, впечатывая следы в дорожную пыль. Теперь он уже в остроносых черных ботинках, в узких брюках, в белой рубашке, в галстуке. Широкополая соломенная шляпа дома. Густые черные волосы тщательно причесаны. Подставив вечернему солнышку облупившийся лоб, входит он во двор конторы, громко здоровается с людьми и смеется — не орать же на закате. Но иногда срывается и при бригадирах, трактористах, шоферах, которые толпятся вокруг письменного стола, вдруг разражается таким криком, что люди в ближайших домах отчетливо слышат, с кем и из-за чего он скандалит. А потом, ночью, соседи его поражаются: ежели товарищ Бадалян так ладно петь умеет, что ж он зря орет-то?
Живет агроном Бовтуна Вираб Бадалян один, он холост. Из Еревана, где он родился и вырос, ни одна его знакомая в Акинт замуж идти не хочет. А в Акинте нет девушки ему по сердцу...
Бадалян встал под огонь директорского взгляда, поздоровался, громко засмеялся, и адамово яблоко его, обтянутое красной кожей, запрыгало.
— Который сейчас час, знаешь? Где твои работники? — спросил директор.
— Где они? — скривился Баграт. — Ждут назначенного часа!
Бадалян смеялся.
