— Когда Дом культуры строить начнем? — Бадалян обратился к директору и тут же осекся, но уже было поздно.
Киракосян обалдело глянул на него, словно впервые видел бовтунского агронома, и вдруг, переведя взгляд на женщин, стоявших в сторонке, ответил:
— Все танцы переплясал, остался один «Вер-верин»[6]. Эх! — Потом разглядел в группе женщин жену «целинщика» Андо и обратился к ней: — Тебе Дом культуры нужен?
Женщина смущенно улыбнулась, потом стерла улыбку ладонью.
— Тихоней прикидываешься. А мужа на целину услала. А это что, по-твоему, не целина?.. И сама ты не нужна. Пригоню машину к твоим дверям, и езжай за муженьком. — «Кто позволит-то?» — Скажите электрику, чтоб у них свет отключил, у всех целинщиков чтоб свет отключил! — «Ну и что из этого выйдет?.. Занан! — позвал про себя Киракосян. — Пусть жизнь твоя продлится, Занан... Она ровесница моей покойной матери. Дам ей пенсию, пусть больше не работает, жалко ее... Однако, если даже всего машину камней насобирает, и то дело...» — Без тебя, что ли, целина не обойдется?.. — Потом взгляд его остановился на незаметно появившемся Нерсесе. «Смирный он, невредный. А отец его вслед каждому кричит: «Товарищ Киракосян!» — Директор совхоза про себя улыбнулся. — «Товарищ Киракосян, вели Нерсо, товарищ Киракосян...» — Отец-то как? — спросил директор Нерсеса, стоящего спиной к нему, но тот и ухом не повел.
— С тобой говорят, сынок! — Марухян потянул Нерсеса за рукав.
— Спасибо, — прочувствованно отвечает Нерсес. Ему казалось, что Киракосян его не заметил. «Хороший человек... Есть за что его уважать».
«Не уехал бы он из-за отца назад в свое село».
— За отцом хорошо гляди, стар он уже. А ежели и помрет, не дай бог, похороним честь по чести. Дочка у тебя подросла, работящая, тебе подмога.
При этих словах Ерем вспомнил о своем решении и проводил взглядом быстро идущую Назик. Выбор вроде бы верный. И думал-то недолго, а выбор верный. Не упустить бы дочку Нерсеса из рук.
«Молоденькая, стройная девушка. Она и тяжкий труд на целине — несовместимо! Ей бы замуж надо, хозяйством заниматься да ребятишек растить. К черту целину!.. А сроки-то поджимают! Машину камней она соберет, и то дело... А все-таки лучше б ей дома сидеть, ребятишек нянчить. Эх!..»
— Ерем, ты что сына не женишь?
— Женю, товарищ Киракосян, вот только обживемся малость. — «А не пригласить ли Киракосяна в сваты?» — Женю при случае...
— Каро! Сонная тетеря!.. Идут... Карапет!.. Киракос!.. Погос!.. Мартирос!.. Живо! Живо! Живо!..
Этой весной колючка на Бовтуне не проросла, не успела прорасти. Начали с того, что стали ее жечь. Плясали языки пламени, потрескивали семена, затихал в горниле недобрый крик пустыни. Влага, сорвавшаяся с весенних облаков, покачивалась над горами, стирая грань между горами и облаками. С наступлением весны осела на землю зола, и камни пустыни стали какими-то домашними, уютными.
Камни, усыпанные золой, уже не выглядели дикими. И старуха Занан убеждала:
«Ежели камень в золе, он легче становится. — Она нагибается и распрямляется, кидая в груду мелкие камешки, и все повторяет: — Камни в золе легонькие».
Ерем злится: старуха как раз те камешки выбирает, которые он поднять собирался.
«Не путайся под ногами».
Занан не обижается, отвечает живо: мол, чего-чего, а камней в золе она в пустыне не ожидала.
Сейчас лето, кусок пустыни уже почти отвоеван, и Бовтун поделен. От самой Мать-горы и цепи холмов до ущелья поделен Бовтун по бригадам.
Бригада Марухяна работает как раз под Мать-горой.
По краю ущелья вьется дорога на Бовтун, она утопает в пыли. Водители грузовиков, везущих людей на работу в Бовтун и обратно, плотно закрывают окна кабин, но пыль все равно в кабины набивается. Как только въедешь на Бовтун, тяжелое облако пыли уцепится сзади за машину, покатится за ней и оторвется только возле обрыва, когда машина выедет за Бовтун. Машины уже пересекут овраг, въедут в поселок, а на дороге все еще стоит застывшее облако пыли. Потом в середине оно распадается и покачивается в сторону оврага. И с распаленного летнего неба, и с тяжелой глинистой земли Бовтуна катилась пыль к оврагу, извивалась, вставала дыбом и катилась дальше, чтобы припорошить потрескавшуюся губу оврага. Бригадиры выбрали на обочине дороги удобные для сторожек места. А пока что на местах будущих сторожек каждое утро выходят из машин рабочие и после работы собираются тут же.
Стояло утро, но пыль уже вздымалась с глины, тяжелая и горячая, как цемент, и камни, вывалянные в цементе, были цвета цемента. А те камни в золе, что подбирала Занан, валялись возле верхней части канала, на вершине холмов. И старуха глядит туда. Потом из-под ног Ерема поднимает маленький камешек.
— Еро, а весной камни легонькие.
— Не путайся под ногами.
— А какой сегодня день, Еро?
Ерем не отвечает. Это ежедневный вопрос назойливой старухи. Знает она, какой день, а спрашивает. Ерем сам забыть может, все забыть могут, а старуха — никогда.
— Не суббота ли на исходе?
— Гм... Отойди.
— Еро, а кто этот человек? — Старуха рада — в бригаде новый человек, Сантро.
