Та все еще стояла, опустив голову и прижав к груди пыльные рабочие рукавицы, сама покорность и задумчивость... Арма не дал ей поднять тяжелый камень, значит, не хочет, чтоб она тяжести подымала... А если она вообще сюда приходить не станет?.. Отец ей ничего не скажет. Не женское это дело — камни собирать, будет сидеть дома и... Но ведь жалко отца, помогать ему надо... И потом... где ж она еще сможет видеть Арма?..
— Значит, Назо, — когда нет других слушателей, старуха рассказывает Назик. Назик добрая, внимательная, не прерывает, даже отзывается, — удивился Манес, увидав мулов, тридцать мулов за семью камнями прибыли!.. Езжайте, говорит он работникам, скажите мастеру, что семи камней не хватает. А для семи камней и четырех мулов много. Так Манес сказал, Назо...
— Да, матушка, — назвала она Занан матушкой по примеру Арма, и вместе со словом этим заныла ее душа. Слушает старуху, отзывается то мысленно, то вслух, пробует увидеть Манеса, и предстает он ей в образе Арма.
— А сколько лет было Манесу, матушка?
— Да молодой совсем, двадцать один, двадцать два года.
«А какой он был?» — это уже она спрашивает про себя.
— Арма нашему ровесник, Назо джан, и похож на Арма очень.
У девушки кровь от щек отлила и рука в рабочей рукавице задрожала — подумала она или вслух спросила?..
— Арма, Манес наш вроде тебя был, рослый, плечистый. Я тебе говорила?
— Да, матушка. А потом что с ним стало?
— Манес наш, Арма джан, — вдохновляется старуха, — Манес и камни рубил, и в мыслях своих монастырь строил. В мыслях, понял, Арма?
— Понял, матушка.
«Матушка...» — и Назик снова охватила дрожь: про себя она сказала или прошептала?..
— И вот, значит, отправил Манес семь камней на четырех мулах, а двадцать шесть мулов без груза идут. Почему пустые? Это мастер знаменитый спрашивает. А работники ему — мол, так и так. А через месяц, когда построили монастырь, удивился мастер: ого! Так, значит, прав был ученик Манес... Ого! Так отчего ж тогда он мастер, а Манес ученик? Да как кинется вниз головой с монастырского купола!.. Точь-в-точь так оно и было, Арма. Веришь?
— Верю, матушка.
«Люди себя обманывают, — Арма вновь вспомнил алхимика, — дураком он был или мудрецом?.. А вот Манес себя не обманывал, в мыслях своих монастырь построить сумел! Не со злости он камни в ущелье долбил, он в ущелье, в каменоломне, монастырь строил!» И смутная обида зародилась в нем. А кто его обидел?.. Может, алхимик, который неизвестно, жил или не жил на свете? А может, Манес? Манес, который неизвестно, жил или не жил на свете... Жил. И кому-то, может, алхимику, а может, сильному и гордому Манесу, Арма говорит:
— Мы тоже свой монастырь строим.
— Боже милостивый, ты так никогда не говорил, Арма.
— А что такое монастырь, матушка?
— Вера, родимый, вера.
— Вера, — соглашается Арма, — а сажать сад в этой пустыне тоже... — пробормотал Арма, разозлился на себя за растерянный голос и отчеканил: — Сад сажать в этой пустыне тоже вера.
— Да разве ж, Арма, монастырь и сад одно?
— Разное. А должно бы быть одно.
Баграт гордо смотрит в сторону гор и в то же время прислушивается к беседе. «Дела я много делаю, а говорю и того больше раз в десять... Если сын в меня пойдет, уши оборву...»
— Баграт, братец, — Сантро покачал головой, — мой дед в колыбели песню услыхал, а в песне той пелось: «Надежда наша в колыбели спит». Услыхал дед, встал из колыбели, открыл в мир глаза, забрали моего деда в аскяры[9], а твоего в солдаты. Мой отец услыхал в колыбели песню: «Надежда наша в колыбели спит», — раскрыл глаза, отца в аскяры забрали, а твоего отца в солдаты. Я услыхал в колыбели песню: «Надежда наша в колыбели спит», — встал, глаза раскрыл. Мы с тобой на войну пошли... Пошли на войну, умирали, воскресали, половины от нас не осталось. Победили мы, братец, домой с победой вернулись. И я сыну своему над колыбелью спел: «Надежда наша в колыбели спит»... Эх, судьба, судьба, будь ты проклята...
«Ну и болтун», — Ерем отвернулся и вновь разыскал взглядом сына.
А Варос вместо того, чтоб сцепиться с пустоголовым философом, вместо того, чтоб за честь отца вступиться, так к нему и липнет.
— Ну-ка на Каро глянь, — пихнул Варос Арма локтем, — стоит как дурак, будто заколдовали его. Каро! Садись, машина ушла уже!
Взгляд Каро рассеянно блуждал по Бовтуну. «Схожу-ка в выходной к истоку ручья, выпущу воду наружу. Сяду возле ручья. В селе сразу это известно станет. Соберутся крестьяне, а я им скажу: мол, вам дурного не желаю, а вот с председателем счеты свести придется. И пусть он придет, а за ним бригадир. Я их обоих так разделаю, что до смерти не забудут... А что потом?.. Потом снова: «Обвиняемый Каро Унанян...» Что же делать?.. Они меня за одну оплеуху в тюрьму запрятали, так неужто это мне с рук сойдет?..»
— Садись, — Варос потянул Арма за штанину. Варос лежал на склоне головой вниз (он слыхал, что так быстрей отдохнешь), раскинув руки. Нашарил рукой круглый камешек и поигрывал им. — Что-нибудь стоящее под руку не попадется, — лениво открыл глаза. — Сколько он весит?
— Хочешь сказать, сколько он стоит?
