— Сидишь с непокрытой головой, это нехорошо, сынок, — обращается бригадир Марухян к Арма. — Нету, что ли, в Ереване соломенных шляп?
Арма, глядя на Мать-гору, плечами пожимает. Он слышит перезвон кварца, усеявшего гору и холмы, почти видит этот перезвон. Попробовал было мысленно повторить голоса блестящих камешков, и вдруг в ушах его зазвучала мелодия песни Комитаса «Мокац Мирза». Затаил дыхание, прислушался... Да, верно, это она. В нем в глубине, так глубоко, что вроде бы и нет уже там с ним никакой связи, заволновалась, выстроилась песня, та самая, что недавно исходила из недр земли.
«Какая она знойная». Арма пел про себя песню и в середине ее пожалел, что такие у нее слова, заставляют они умереть Мокац Мирзу... Ничего другого не было, только душный день, тропа, карабкающаяся вверх, и одинокий всадник. Он статен и плечист, он сросся с седлом, стан его перетянут широким поясом, подчеркивающим мощь спины, а шелковые кисти чалмы ниспадают на высокий лоб, он не гонит скакуна и не придерживает его, выпустив вожжи из рук, едет он в гости, не подозревая о людском коварстве... В словах он умирал, а в мелодии не было Мокац Мирзе смерти. День оставался по-прежнему душным, и тропа не приводила его в город Дзира, где был заговор против него, и оставался Мокац Мирза в седле — вечным всадником, вечным путником.
И Арма позволил литься песне без слов, так она стала правдивей, и мелодия сливалась воедино со зноем дня.
— Вранье это, — Сантро вслух возразил собственным мыслям, — тот, кто любит золото, Баграт, землю любить не может. Тот, кто душу продал, для того деньги родиной станут и тот деньги не променяет на землю и камни. Это так...
«А тропа Мокац Мирзы лежит где-то возле Ачманука», — подумал Арма. И вновь в нем подняла голову обида — он не может пройти по тропе, по которой проехал Мокац Мирза, не имеет права.
— Баграт, курить не хватит? — озабоченно говорит бригадир.
— А тебе что? Свои курю.
Баграт, завалившись набок, сдвинул кепку на затылок, подставил солнцу лоб, перерезанный глубокими морщинами, голову отвернул от бригадира и разглядывал Бовтун. В лице его, в глазах таилась обида, но более явно прочитывались в нем самоуверенность, сила, упрямство. Осанка его, как и лицо, красноречиво утверждала: плевал я на все, делайте что хотите, но силу мою вы отнять не можете, вот и все, был я Баграт, есть я Баграт и буду.
— Курить не хватит? — смерил Баграт Марухяна презрительным взглядом. — Бригадир обо мне заботится. Айда!..
— Ну, встаем? — шевельнулся бригадир.
— Ты сиди, — приказал Баграт.
— Я что... уснула? —Занан подняла голову. — Так, значит, лежал возле нашего порога тесаный камень...
— Ты уже рассказывала, Занан, — сердится Марухян.
«Не рассказывать, что ли? — Занан хотела было поднести ладонь с крошками хлеба ко рту, но рука замерла на полпути. —Да как же не рассказывать?.. Клянусь монастырем Манеса, расскажу».
— Так вот, Назо, лежал возле нашего порога красивый тесаный камень. И, пока гость камень этот от земли не оторвет, в дом войти не смеет. Ежели у мужчины силенок не хватит, мой покойный отец его, бывало, на порог не пускал. Мол, значит, пришел ты в мой дом с дурной мыслью. Так отец говорил. — Занан потянулась и коснулась рукой колена Сантро. — Слыхал?
— Да, мамаша, да, — рассеянно ответил Сантро и покачал головой. — Эх, отец, родиться б мне пораньше, когда Геворг Чауш[10] погиб, сел бы я в седло вместо него. Вот тогда моя смерть настоящей бы смертью была... Баграт, братец, я так думаю: каждый своими ногтями должен чесать там, где у него чешется.
Каро поднял голову. Этот раньше времени поседевший нервный человек с прямой сильной шеей все ему объяснил: каждый своими ногтями должен чесать там, где у него чешется. Значит, что же?.. Пойти в выходной в село, встать возле двери конторы — там под вечер много народу собирается — и ждать... И пусть только покажется председатель, а за ним бригадир. Каро председателя пальцем подзовет. Подойди-ка и, прежде чем в кресло приглашать сесть, ответь: ты за правдивое слово, за одну справедливую оплеуху в тюрьму человека упрятал?.. На тебе, на, на!.. При всем честном народе Каро и председателя, и бригадира в кровь измордует. И пусть односельчане знают, что есть у Каро самолюбие, что Каро в долгу не останется...
— Каро, ты что, уснул? Не спи, сынок, а то тут солнце злое, не заметишь, как удар получишь, — говорит бригадир. — Машина и то под таким солнцем постоит, постоит и испортится, — Марухян оборачивается к шоферу и уверенно повторяет: — Как пить дать, испортится.
С лица парнишки-призывника исчезла беззаботная улыбка. Ему что-то хорошее захотелось сказать и Арма, и Баграту, и Каро... Всем-всем. Только вот слов подходящих не находилось. Он повесил голову и вдруг передернулся, как от стопки водки.
— Вы молодцы, — говорит он и смотрит на Арма, — если в райцентр случится поехать, выпьем...
