— Знаешь, Каро, —Занан клюет носом, потом вдруг открывает глаза и продолжает прерванную историю: — Пришел к нам однажды высокий толстый человек. Большой!.. Мой отец покойный и говорит ему: вот камень, вот ты. А толстяк мучился, мучился, по́том обливался, а камня от земли не оторвал. Значит, с дурной мыслью пришел ты в мой дом. Так отец мой покойный сказал. Гостю. Говорит: ежели не кривит человек душой, камень для него поднять — пустяковое дело... А хороший был камень, тесаный, из стены дома Христа. Это я потом узнала. А дом Христа, знаешь, что такое? Монастырь. Монастырь домом Христа зовется. Когда Христос в Иерусалим ходил...
— Постой, старая, — прерывает ее Баграт. — Арма, был Христос или нет?
— Грешно, Баграт...
— Он тридцать три года жил, — отвечает Арма.
— А ты, Баграт...
— Постой, старая. Значит, был. А что помер рано?
— А кто не умирает, сынок? Мы, что ли, не умрем?
— Погоди, — Баграт сделал рукой останавливающий жест, и вдруг до него дошло, что в речь-то встрял Марухян. Баграт вспылил: — Ты что же, бригадир, себя с Христом равняешь?
— И он человеком был, из жизни ушел, и мы, время придет, уйдем.
— Я тебя спрашиваю, ты что, себя с Христом равняешь?
— А ты что опять меня хватаешь за рубаху?
— Тебя бы Христос спас от моих рук, да он помер!
— Христос не помер, — вмешивается Занан.
— Постой, старая. Ежели б Христос не помер, я бы с тобой, бригадир, счетов не сводил, оставил бы тебя Христу на суд. А раз уж помер Христос, я тебя всю жизнь за глотку держать буду, так и знай.
Нос Марухяна улыбался, — мол, говори, говори, — а глаза часто-часто моргали, словно он ими дышал.
— Слушай, — Баграт, отвернувшись, нашаривает под платком, в который был хлеб завернут, рабочие рукавицы, но Марухян-то знает, что слова к нему обращены, — иди-ка ты домой. Трудодень себе дома выпишешь, ляжешь на тахту, жене скажешь, чтоб кружку тана принесла, будешь попивать и писать — женщинам по полторы нормы, нам две, а прочим как захочется... Вот и вся твоя работа... Так что иди домой, нечего тебе на солнце печься.
Марухян смеется, и его запавшие от природы глаза вообще исчезают. Потом Баграт встает, расталкивает Каро и Артуша, а бригадиру снова советует домой идти.
Назик прикрывает платком лицо, Занан цепляется за ее подол и говорит Ерему:
— Вставай, Еро! Ну-ка!
Нерсес сидит, скрестив ноги, как его старый отец, потом встает на колени и опирается о землю рукой, будто вот-вот на четвереньки встанет... Бригадир Марухян напоследок оглядывается — мол, ничего не забыл?.. Варос все еще лежит, будто распятый, вниз головой. Его разморило, он шепчет с закрытыми глазами:
— Арма... садись... я вспомнил, как ты меня из-за узды отколошматил... Помнишь? — И по лицу Вароса блуждает улыбка. — Ты б хотел снова мальчишкой быть? Если б снова то время вернуть, я б тебе позволил колотить меня сколько влезет... Даже не плакал бы... Арма, — с закрытыми глазами протягивает Арма обе руки— тяни...
— Вставай! — Арма неожиданно для себя самого пнул Вароса ногой.
Варос растерянно, обнажив свои крупные зубы, взглянул на него, потом тяжело поднялся и тихо, почти про себя прошептал:
— Стать бы мальчишкой...
Сегодня будет вода.
Ее приведет в Бовтун канал.
— Господи, ниспошли нам свою милость... — Матушка Занан глядит в сторону дальних гор, где бежит река, которая поделится с Бовтуном своей водой, и молится.
Сегодня все в Бовтуне то и дело поглядывают на окутанные облаками дальние горы.
День туманный, сырой. Мать-гора чуть ли не по самое подножие в облаках. Целую неделю гора, казалось, извергала из себя облака, и небо над Бовтуном стало низким, грузным. Ливня не пролилось, даже мелкий дождик не моросил, а земля все равно была влажной, вернее, влажной была ее сероватая корка. Земля же оставалась прежней — тяжелой, рыжей, дикой, пыльной. Ударишь по земле лопатой, и пыль сразу взметнется вверх и тут же растает, поглощенная сырым дыханием Бовтуна.
Весь лог же был перекроен, поделен между бригадами полоса за полосой. Тянулись борозды, пересеченные дорогами и придорожными канавами, а рабочие выкапывали в бороздах лунки и вот уже третий день сажали виноградные лозы, сажали и ждали воду.
А вода будет сегодня.
Совхозное начальство собралось ехать к истоку канала. Все были празднично одеты. Директор совхоза Киракосян в коверкотовом осеннем пальто, агроном Бадалян (все в поселке уже знали, что он после того, как виноградник посадят, поедет в Крым за невестой), так вот, Бадалян был с утра в торжественном черном костюме, в блестящих остроносых туфлях, в красном галстуке, в шляпе с лентой. Встречным он крепко, обеими руками пожимал руку, вроде давно не виделись. Киракосян его окликнул, и агроном, в последний раз пожав чью-то руку, со счастливым лицом уселся в «виллис». Рабочие, заполнившие двор конторы, все как один проводили «виллис» взглядом, а потом с веселым шумом расселись по машинам и рванули в Бовтун. А теперь то и дело поглядывают в сторону гор, утонувших в тумане: если «виллис» покажется, значит, идет вода.
— Арма, — матушка Занан глядит вдаль из-под ладони, — это не машина?
