Арма поливал кусты шиповника и роз, которые вместо каменного забора густой стеной оградили его участок — сад. Соседский мальчишка, шестилетний сын невестки Пайцар (та уже казалась женщиной в летах, но ее все по-прежнему звали невесткой Пайцар), неумытый, в одной рубашке, сидел на заборе и серьезно, с большим интересом смотрел на белый свет. Сидел он в тени абрикосового дерева, ствол которого был скрыт каменной оградой, и создавалось ощущение, будто сама она, ограда эта, цветет. Невестка Пайцар успела ни свет ни заря испечь лаваш и добавить к ароматам утра запах свежего хлеба. Сейчас она поливала двор, окликая время от времени своего мальчишку, а тот вроде и не слышит, сидит себе на заборе и глазеет на белый свет.
Кап... кап... кап... Капает вода из гура, притулившегося к стене кухни. Бока его стали уже замшелыми, и с нитей мха медленно падают серебряные капельки. Ветви плакучей ивы вперемежку с солнечными бликами отражаются в нем, и кажется, что с краев его срывается песня замшелых утесов. Сынишка Мирака, высунув язык, глядит в гур, искажающий его лицо, потом оборачивается — где это кошка мяукает?
Кошка вытянула шею, она ловит солнышко в небольшом садовом бассейне, лупит лапкой по воде и опасливо отдергивает лапку... Потом, утратив надежду поймать солнечный блеск, она отошла и улеглась на крыше конуры Шеро...
А Шеро уже нет. Спустя год после того, как сад посадили, проснулись люди утром — не видать Шеро... В тот же день на закате Арма нашел его в старом селе, в ущелье. Шеро лежал с закрытыми глазами на развалинах дома бывшего своего хозяина, пастуха Мело. Арма показалось сперва, что Шеро спит... Похоронил его он там же, на развалинах дома Мело.
— Сейчас же иди оденься! На работу из-за тебя опоздаю! — кричит невестка Пайцар, но мальчишка и ухом не повел.
Дальние горы, увенчанные солнцем и шелковистой дымкой, кусты, вспыхнувшие желтым и красным цветом, застенчивые деревья, мальчишка, глазеющий на такой загадочный белый свет, все — и эта мудрая тишина, и жужжащая муха, и червяк, извивающийся под яблоней, да, и мудрая тишина, и облачко, без которого, может быть, было бы землетрясение — казалось повторением уже пережитого. А может, Арма когда-то все это видел во сне?..
Женщина попыталась ухватить мальчишку сзади, но тот увернулся, спрыгнул с забора и, поскольку слезы подступали к горлу, уткнулся лицом в землю и дал волю слезам.
— Ну и простывай, черт с тобой, простывай! — заорала невестка Пайцар.
Арма взглянул на соседку, стоявшую по ту сторону забора, и лицо ее показалось ему почему-то незнакомым...
— Да разве это дело: из огромного дома, из дворца целого, на работу один человек выходит! Всех в город тянет! И что вы в городе потеряли? — спросил Киракосян вслух, глядя поверх крыш поселка. — Что вы там ищете? — «Нужно дать направление дочке Габриэляна... В медицинский она собирается поступать? Все в студенты метят. Кому лучше направление дать — дочке Габриэляна или дочке Баграта?.. Что-то молчаливым стал Баграт, слова из него не вытянешь... И в конторе не показывается. Однажды только зашел, попросил дать дочке направление, и все». — Что тебе нужно-то? — Киракосян повернулся к ущелью, туда, где находилась каменоломня Баграта.
Баграт открыл в ущелье каменоломню. На заре, когда еще спал поселок Акинт, Баграт спускался в каменоломню, и ущелье с живостью откликалось на ритмические удары его молота. Было так рано, что казалось, и сама тишина спит, а звук молота Баграта уже доносился до самой Мать-горы. После, когда рабочая машина Бовтуна останавливалась возле сторожки, Баграт отряхивал с себя горячую красную пыль, накидывал на плечи пиджак и спокойно оставлял каменоломню, чтобы после работы снова вернуться сюда и трудиться здесь дотемна. За пять лет Баграт открыл и закрыл семь каменоломен. Эта восьмая. Баграт проложил к ней дорогу, и теперь к каменоломне могли подъезжать грузовики.
«Камни есть, Баграт?»
«Сколько нужно?.. Грузите».
— Что ты к каменоломне прилип? — Киракосян, стоя в дверях конторы, задавал этот вопрос Баграту. — В совхозе тебе невыгодно работать, так на целину езжай. — «Полпоселка на целину подалось. Детей, жен, дома свои, сады — все оставляют и едут неизвестно куда... Артуш, негодник, пример подал... Зря я его на работу принял снова». — Пять лет прошлялся, а я тебя снова на работу взял. Собирай свои монатки, какой от тебя толк? — Киракосян смотрел в сторону буфета, но буфет был закрыт и никого возле его дверей не было.
Артуш вернулся прошлой осенью. «Вернулся, шалопай?» — Баграт не подал Артушу руки.
«Вернулся», — коротко ответил Артуш.
«Откуда?»
«В последний год в Эчмиадзине жил».
«Хм... И Эчмиадзин тебе по душе не пришелся?»
«Святое место, а по душе не пришлось».
«Как тебя Про встретила?»
«Это наше личное дело».
«Шалопай ты, шалопай и есть».
