— Коалиционная связь, декларация, — повторил директор и сдержанно улыбнулся. — Вот и ты специалистом стал... — Вдруг увидел за конторой Марухяна. — Ну шагай, шагай, скоро полдень. Если уж работаешь, так работай на совесть... А ведь ты уже в летах, дадим тебе пенсию, и сиди дома. — И на приветствие Марухяна не ответил, повернулся к нему спиной. — Поработал, и хватит, спасибо тебе... А вот молодые специалисты выросли, надо, чтоб они при деле были. — И, недовольно взглянув на полевую сумку Марухяна, строго и официально спросил у Арма: — Вы на пятом курсе?
— Да.
— Вот, пожалуйста, человек институт заканчивает. — «А красив-то как! Племянницу за него выдам... А самого бригадиром сделаю». Потом улыбнулся Бовтуну и спросил: — Приличный ты специалист или так, ради диплома учишься?
Марухян, который сопроводил собственное приветствие улыбкой, улыбался до сих пор, а сейчас он рассмеялся.
«Смейся не смейся, а твоя песенка спета».
— Все теперь специалисты! Остается только Занан диплом выдать.
Марухян хохотал.
«Все равно твоя песенка спета».
— Ни рабочих, ни колхозников нету! Все специалисты! — Киракосян повернулся спиной и спиной-таки почувствовал, что Арма уходит. —Ты куда? — «Обиделся парень. Он прав. Он не то что эти, им плюнь в глаза, скажут — божья роса». — За сигаретами идешь? Вечером жду тебя в конторе. Фамилия твоя Мокацян? Так вот, товарищ Мокацян, зайдите вечером в контору, — и сдержанно, одними глазами Киракосян улыбнулся Арма. «Мне бы твои годы». — Подойди-ка, хочу тебя спросить, как называется новая виноградная болезнь. — Но ответа ждать не стал, повернулся в сторону Бовтуна. — Мало было нам всяких напастей, так теперь еще эта болезнь... Так как она называется?..
Две недели назад в бригаде Марухяна засохла виноградная лоза — была она большой, зеленой и вдруг за одну ночь засохла.
Потом стали увядать листья и чахнуть виноградные гроздья на других лозах. Вот тебе и на... Среди совхозных специалистов начался переполох: и кору они обнюхивали, и корни разглядывали, и книжки по виноградарству читали. Потом Бадалян записал на дощечке название виноградной болезни по-латыни и повесил дощечку на лозу. Решено было пригласить специалистов из Еревана, сегодня утром Бадалян за ними и поехал.
— Скажешь, чтоб больные лозы не поливали, — попросил директор Арма, — пока из Еревана профессора не приедут. — Вздохнул. — Посмотрим, они какое название придумают болезни.
— Скажем, скажем, —с живостью отозвался бригадир Марухян. — Не поливайте, Арма. Иди, сынок. Ведь ты пешком ходить привык, опоздаешь.
— Как там в институте ваши профессора, смыслят чего-нибудь? — Киракосян улыбнулся Арма. — И Гулоян приедет. Он что, тоже профессор?.. Ну хорошо, иди. Так больные лозы не поливайте. Вечером ко мне зайдите, товарищ Мокацян. — «Арма пока побудет экспедитором, скажу полоумному Бадаляну, пусть его назначит... Арма проверить еще надо, сговорчив ли, умеет ли язык за зубами держать...» — И обернулся к Марухяну. — Персики зря не переводите, сегодня профессора приедут... — «Да ладно уж, не заикайся, я тебя как облупленного знаю. Несколько ящиков надо профессорам дать, самим-то, господи, ничего не останется».
Профессор Гулоян едет в Бовтун! Арма рад. Он оставил без ответа одну обиду. Во время экзамена профессор спросил: «Кем ты в совхозе работаешь?» — «Рабочим». — «Ну и веди себя как рабочий, а то...» Да, проглотил Арма эту обиду. Но сегодня он ему ответит, причем без единого слова — сам Бовтун ответит профессору.
Арма пересек шоссе, спустился по каменистому склону, остановился на узком мостике, соединяющем края ущелья, и посмотрел на Бовтун. Зеленый лог в этот момент принадлежал только ему, и никому другому: и виноградные лозы, и два ореховых дерева, взбегающих по склону вверх, и тропинки в саду, поросшие пыреем... Он, Арма, видел все это в своем воображении, он это придумал, а значит, все это ему и принадлежит. Интересно, каким покажется Бовтун профессору Гулояну?
Пляска логовых красок вписалась в яркую ткань травы, и казалось, что был у этой живой пестроты свой исток. Она пробивалась из-под Мать-горы и ветвившихся от нее холмов. Двумя зелеными фонтанами, рвущимися из Мать-горы, казались ореховые деревья, зеленые волны неожиданно обрывались, потом возникали вновь и мирно катились к ущелью. А по краю ущелья, вдоль обочин дороги, пересекающей Бовтун из конца в конец, растут, колышат листвой и ветвями ивы и тополя. Кажется, вот-вот сорвутся они вниз, ан нет, держатся.
На горизонте слегка колышется утренняя дымка, зыбкая и материальная одновременно, материальная настолько, что кажется возможным ухватить ее за шелковый край и накинуть на облачко, задремавшее на вершине Мать-горы. Там она, эта дымка, голубоватая, охлажденная, развеется, а солнце тут же на смену ей соткет новую пелену...
Арма забылся и вдруг вспомнил о приезде профессора и заметил груды камня на склоне горы, над каналом.
«Пусть Гулоян посмотрит, сколько камня мы отсюда, с земли этой, выволокли...»
