Киракосян смотрел на дома репатриантов, на новую улицу поселка, где поселились репатрианты. Два четырехэтажных здания уже было заселено. Армяне, приехавшие из Ирана, предпочитают красный цвет всякому другому, и осенней пестротой цветет на их веревках выстиранная одежда. Этой осенью должны приехать новые репатрианты, строится третий четырехэтажный дом.
«Молодцы ребята, — Киракосян доволен строителями, — работают не покладая рук. Месяца через два дом уже, наверно, готов будет».
Сейчас строителей не видать. Только слышен издалека звук молота.
— Ну живо, живо! — «На славу они работают, тут и говорить не о чем». — Люди из-за границы едут уже! И каждый с собой кофейную чашечку прихватил... Пятьдесят лет по свету кружат, а что у них есть-то, кроме этой чашечки крохотной... «Хороший они кофе готовят... И господином называют... Господин Киракосян, — директор совхоза улыбнулся про себя, — господин... А в какой бригаде невестка Абрама?» — Чашечки крохотные, с кофе проглотить можно. — «Так в какой она бригаде?..» — И опять закричал строителям: — Живо, живо! — «Устали люди, последние пять лет у всех лет десять — пятнадцать унесли... Сам я все пустыне отдал, а очухался, гляжу, старый уже... Так в какой бригаде невестка Абрама? У Ерванда, что ли?.. И министерский родственник Ерванда себя не оправдал, пустомеля, сукин сын. (Да и сам Ерванд хорош, надо бы ему хвост прижать, седина в голову, а бес в ребро, на чужих невесток стал глаза пялить». — Ни чести, ни совести! — разозлился Киракосян.
Строителей не было видно, но слышались удары молота, то частые, то пореже.
— А, — догадался Киракосян, — наверно, этот чокнутый Каро... Не закончил он еще, что ли? — усмехнулся Киракосян. — Не выходит, что ли, у него колонна?
Позапрошлой зимой Каро видел интересный сон, который показался ему полуявью. Златобородый старец положил ему на голову свою десницу и промолвил: «Благословляю тебя, сын мой, будешь ты великим умельцем и выстроишь колонну, равной которой нет на свете».
И будто бы старец даже место ему указал, где строить — вон там, в середине участка. И каждый камень в колонне этой должен быть особым, не повторять другие. А когда будет построена эта невиданная досель колонна с дверью, открытой на дорогу, люди со всего света стекутся и войдут в эту дверь, а те, у кого грех на совести, лишь глянут на колонну, тут же в камень превратятся. Ну так вот, мол, Карапет, берись за дело.
И прошлой весной стал Каро голову ломать над тем, какие камни нужны, чертил их на бумаге, не был доволен, снова чертил. Люди посмеивались. Но в начале осени, как-то в воскресенье, увидали, что к дому Каро подъехало два грузовика с красным туфом. Ого!.. Председатель поселкового Совета забеспокоился: неужели Каро в самом деле собирается колонну сооружать?.. Вроде бы да: Каро и на заре, до работы в совхозе, камень обтесывает, и после работы дотемна обтесывает камень, шлифует, да так серьезно, уверенно. Председатель поселкового Совета двинулся в райцентр, а вечером вернулся с врачами. Каро во дворе камень обтесывал. Вежливо поздоровался с незнакомыми людьми и снова склонился над камнем. А незнакомые люди поговорили, порасспрашивали о том о сем Каро. Ответы Каро были разумными, без навязчивого многословия. Отвечал он, не отрываясь от дела. Врачи уселись на камни и беседовали с Каро около часа. Потом растерянно посмотрели друг на друга, простились с Каро и зашли в контору, чтоб сообщить свое мнение — мол, так всякого в сумасшедший дом упрятать можно. Человек в здравом уме и в доброй памяти, камни обтесывает, ну и пусть обтесывает.
Председатель поселкового Совета тут же вызвал Каро и прочел ему нотацию. Но Каро дела своего не оставил. Знай обтесывает себе камни по чертежам, и, надо сказать, делает это искусно. Вот и теперь встал ни свет ни заря и за работу.
— Если дело каменотеса тебе по душе, пожалуйста, — Киракосян указал на недостроенный дом, в котором поселятся новые репатрианты. «А на что, собственно, крестьянам многоэтажные дома?.. Они ведь в других домах жить привыкли... Вон старик Абрам сидит, бедняга, на пятом этаже, год уже ногой земли не касался... Надо бы ему отдать бывший дом Нерсеса... Ага, Нерсесом его звали, Нерсо. Он какой-то обиженный был, когда из Акинта уезжал».
Нерсес неожиданно, без долгих раздумий и сборов переехал в село. Было это года три назад. Переехал он, когда отец умер. Прямо в тот же день.
Случилось это в мае. Утром, когда Нерсес проснулся, кто-то его будто толкнул: иди на отца глянь... У Нерсеса сердце оборвалось: он тут дрыхнет, а отец может... Он, Нерсес, возле него стоять должен был.
